Память молчала, не отзываясь ни единым намеком, ни единым звуком или запахом. Охотник сказал, что они с майстером Гессе ранили волка — по их словам, в того попал арбалетный болт, да еще кобыла Ван Алена залепила копытом. Ни малейшего отголоска чего-либо подобного Макс тоже не мог припомнить. Впрочем, это его как раз не удивляло; в сравнении с болью, каковую он испытывал при каждом превращении, одиночный удар копытом или даже вонзившаяся стрела вполне могли потеряться, не отпечататься в сознании.
И к вечеру он оставил эти тягостные мысли, сказав себе, что лошади — это еще не так страшно. Да, они стоят дорого, их владельцы понесли убытки и оказались в трудном положении, лишенные средств к передвижению, да и жалко было этих лошадей — все ж живые создания, — но смириться с этим оказалось не слишком трудно.
Сегодня же все было иначе. Этой ночью зверь растерзал человека. Макс растерзал, как бы дико ни было это признавать. Больше-то некому. Тела убитого он не видел — к тому времени, как они с матерью спустились в общий зал, его уже унесли в сарай, — но представлял, что могло бы предстать его взору. В деревне, где прошло его детство, однажды мужика задрал медведь, и так вышло, что Макс мельком видел тело, когда его принесли из лесу. Окровавленные клочья кожи и мяса, между которых кое-где проглядывают оголенные кости, частью вывалившиеся из распоротого живота внутренности — такое не забудешь. И судя по этому пятну на полу и по слабому, но отчетливому запаху, легко различимому еще этим утром, тут было не лучше.
И снова Макс пытался припомнить хоть что-то, выудить из неуступчивой памяти хоть тень, хотя бы намек на воспоминание. Неужели он мог растерзать его, вот так разодрать в клочья, вырвать куски мяса из еще живого, наверняка страшно кричавшего человека — и ничегошеньки не запомнить?
К их столу подошел помощник майстера Гессе, присел напротив, поинтересовался здоровьем Макса. Он ответил односложно — душевных сил на отвлеченные беседы не было совершенно, но показывать этого не следовало. К счастью, угрюмый вид и неразговорчивость были списаны на его болезнь. Монах вздохнул, с неподдельным состраданием поглядев на маму, и вдруг завел речь о своей семье. Оказывается, у него были жена и ребенок, которые умерли от простуды много лет назад…
Макс слушал печальную историю брата Бруно, действительно вызывавшую сочувствие, однако мысли его волей-неволей возвращались все к тому же, а взгляд вновь и вновь утыкался в зловещее пятно, указывавшее, где именно лежало изувеченное тело убитого крестьянина. Тело убитого им, Максом, крестьянина. От этой мысли хотелось взвыть без всякого превращения — протяжно и безысходно. Ненадолго поднимая взгляд на сидящего напротив монаха, Макс с тоской думал о том, что так не может, не должно продолжаться, что вот теперь он обязан во всем признаться майстеру Гессе, раз уж он тут оказался. Признаться в том, кто он, и в том, что это он убил Йозефа.
Только очень уж тяжело было встать, подойти и первым начать этот разговор. Макс не раз воображал, как будет себя вести и что говорить, если (а вернее — когда) его арестует Инквизиция. Но что придется сдаваться самостоятельно, ему в голову не приходило…
Когда к ним подошел инквизитор и сел рядом с помощником, у Макса разом пережало горло и отлегло от сердца. С первых же его слов, с первого брошенного на юношу взгляда было ясно: он все понял. Сам.
Мать переполошилась, пытаясь делать вид, что не понимает, о чем речь, но Макс не имел больше сил врать, прятаться и убегать. Особенно после произошедшего этой ночью.
— Поднимитесь к себе, — велел человек, которого Максу следовало избегать всеми способами и с которым он весь вечер искал в себе силы поговорить. — Мы подойдем через минуту; и, надеюсь, глупостей вроде запертой двери и побега через окно вы не выкинете.
— Бежать поздно, майстер Гессе, — просто отозвался Макс, потянув остолбеневшую мать за локоть, когда та не двинулась с места: — Идем, мам. Он все верно сказал. Идем.
Автор: Мария Аль-Ради (Анориэль)
Краткое содержание: Курту опять приходится принимать трудное решение
Это уже было: почти неподвижное тело на ранней весенней траве, мертвенная бледность на лице, неестественная даже для стрига, мелкое, частое дыхание и где-то на дне ореховых глаз — боль и отчаяние, которые невозможно спрятать до конца.
Déjà vu…
Пару мгновений Курт стоял, борясь с наваждением, затем шагнул вперед и опустился на колени рядом с раненым.
— Мартин.
Взгляд светлых глаз сфокусировался на его лице, и побелевшие губы дрогнули в намеке на улыбку.
— Ты все же решил проверить лично… Немного припозднился, правда. Пропустил все веселье… к счастью.
Голос Мартина был еле слышен, говорил он с явным трудом. Вся одежда инквизитора была в крови, и понять, чьей тут больше — своей или чужой — было решительно невозможно.
— Что здесь случилось? — спросил Курт через силу, настойчиво напоминая себе, что Мартин — стриг и любая рана заживает на нем в считанные минуты.
