Арктания полностью

Шестого мая Юра продиктовал в свой фонограф:

— Говорил со Свенсоном. Он сказал: с холодным течением льды должны были продвинуться от восточных берегов архипелага Амундсена прямо к Исландии, потом пойти вниз, мимо Гренландии, итти, итти все время рядом с Гренландией, на юг, а потом повернуть направо (если смотреть от нас, от полюса), то есть на запад. Дальше льды очень медленно должны были пробираться Северо-Западным проходом. Значит, если Амундсен замерз в тех льдах, он во второй раз прошел, как когда-то на яхте «Йоа»[2], сквозь Северо-Западный проход. Свенсон говорит: течения и ветры за это время десять раз выносили его к Аляске, а потом к Врангелю, а потом к архипелагу Вейпрехта–Пайера, к бывшей Земле Франца-Иосифа, и сейчас, если льды с его трупом не растаяли, они должны быть на восемьдесят шестом градусе северной широты и девятнадцатом градусе восточной долготы… Я сам догадывался, что он где-то близко от нас. Это очень хорошо… Теперь у меня все готово. Нет только кирки… Вчера осмотрел раструб ракеты у своего «Жука». Теперь выброска газа идет хорошо… Мама все время спрашивает, что я задумал. Обещал ей сказать потом. Скажу, и она не пустит. Не сказать — нельзя, это будет обман. Как быть? Поговорю с дедом…

Вечером в тот же день Юра позвонил у двери маячной рубки. Репродуктор над дверью засопел, покряхтел, наконец скрипучий старческий голос спросил:

— Кто?

Там, у себя в рубке, дед отлично видел на визитном экране Юру, стоящего за дверью, но по обыкновению, прежде чем впустить кого-нибудь в маячную, задавал этот неизменный вопрос.

— Это я, дедушка, — ответил Юра.

— Сын начальника станции?

— Да, дедушка.

— Сын старшего метеоролога станции?

— Да, дедушка.

— А разве сын начальника станции и сын старшего метеоролога станции не знает, что в рубку входить посторонним воспрещается?

Юра уже привык к подобным вопросам. Дед был веселым человеком. И имя у него тоже было веселое — Андрейчик. Собственно говоря, это была фамилия деда, а имя и отчество — Степан Никитич, но все привыкли называть деда по фамилии, и это больше шло к нему. Несмотря на свои семьдесят три года, дед Андрейчик ходил почти бегом, всегда хитровато подмигивал и разговаривал преимущественно в шутливом или ироническом тоне.

— Я не посторонний, я ваш родной внук, — кротко ответил Юра.

Юра ясно представлял себе, как там за дверью щуплый маленький дед прячет улыбку в седые, оттопыренные, как у моржа, усы.

— Предупреждаю родного внука: войдя в данное помещение, он обязуется ничего не трогать и вести себя сознательно, — сказал старик.

— Есть вести себя сознательно! — крикнул Юра.

Дверь поползла в стену. Юра шагнул в рубку.

Дед сидел перед оранжевым яхонтовым щитом, на котором мерцали разноцветные светящиеся точки, линии и пунктиры. Это был график трансарктических воздушных трасс и подводных линий. В рубке на стенах и на потолке вспыхивали и гасли контрольные огоньки радиомаяков, которыми управлял дед: стратосферных, тропосферных[3], подводных.

Юра посмотрел на коричневую морщинистую шею деда, кашлянул и сказал:

— Здравствуйте, дедушка.

Дед повернулся на своем вертящемся стуле и поднес к уху кулак. Это было старинное революционное приветствие[4], от которого дед никак не хотел отвыкать, хотя в мире уже не было ни одного капиталиста и фашиста, которым адресовался когда-то этот традиционный кулак.

— Здравствуй.

— У меня к вам, дедушка, серьезное дело.

Дед отвернулся к щиту.

— С серьезным делом приходи ко мне домой.

Юра встревожился.

— Не совсем серьезное. Его можно рассказать здесь.

— Значит, вопрос не животрепещущий. Говори.

Дед Андрейчик часто употреблял смешные старинные слова, вроде: «данный», «упомянутый», и постоянно повторял слово «факт». Особенно веселило Юру одно выражение деда: «животрепещущий вопрос».

— Мне нужна ваша кирка, дедушка.

— Для какой надобности?

— Сейчас — чтобы научиться ею работать.

— А впоследствии?

— А потом…