Было холодно. Облака над Грумантом разорвались; за высокими скалами горела луна, сверху освещая вершины облаков и рваные в клочья края. В темно-синей пропасти неба горели звезды, и казалось, что одна из них — спутник. Звезды бежали от края одного облака к краю другого. С неспокойного фиорда тянуло прелью гниющих водорослей. Земля, воздух — все было влажным, промозглым. Желтоватый свет уличных фонарей, раскачивающихся на ветру, тоже казался важным.
За широким деревянным мостом через ручей Русанова мы с Лешкой остановились; вверх бежали мокрые ступеньки лестницы к вокзалу кольсбеевской электрички.
— Ну, Михаил, — сказал Лешка, — ты танцуешь как бог. Я не знал.
Дудник улыбался. Лешка протянул ему руку.
— Приезжай к нам почаще, — сказал я. — А то в Кольсбее есть такие, что боятся ночью нос высунуть… Боятся — медведь за нос поймает.
— Бро-о-ось, — сказал Лешка. — Он сам такой, что наступит медведю на уши. Заглядывай, Михаил.
Я подал руку. Склонив голову набок, но по-прежнему улыбаясь, Дудник посмотрел на меня… Раиса Ефимовна тоже протянула руку.
— Только не давите пальцы. У вас такая ручища…
Перестав улыбаться, Дудник смотрел на Новинскую; губы сжались, брови сошлись.
— Не опоздай на электричку, — сказал я. — А то потом придется по тоннелю и галерее девять километров…
— А вчера медведь через галерею проходил, — сказал Лешка.
— Перестаньте валять ваньку, — оборвал разыгрываемую нами комедию Александр Васильевич. — А вообще-то до утра электрички не будет…
Попрощались все. Дудник смотрел на Ольгу, на нас, нечетко обозначенные губы сползали в сторону. В свете уличного фонаря было видно: скулы горели, как маки. Лешка вынул у него из-под руки сверток, сорвал измятую газету и сунул туфли в боковые карманы полупальто. Мы взяли Ольгу с двух сторон под руки. Мимо пробегали шахтеры, торопившиеся на электричку.
— Не опоздай, Михаил! — крикнул Лешка. — Звони! Заходи!
Возле здания механических мастерских Раиса Ефимовна вдруг остановилась, оглядываясь.
— Слушайте, товарищи, — сказала она. — А получилось так, что мы прогнали его… этого парня. Ведь он шел к нам чай пить. Я его приглашала… Шалопаи! — притопнула она каблучком.
Мы смеялись. Смеялась и Ольга, оживившаяся после того, как ушел этот техник по безопасности.
Мокрые доски тротуаров блестели, то и дело хлюпала под ногами снежная слякоть. Раиса Ефимовна была в туфельках, Александр Васильевич то и дело брал ее на руки — переносил через лужи мокрого снега. Лешка и я шли позади Романова и Новинской и старались обходить лужи или перепрыгивали. Ольга шла с нами. Она была в сапожках, но тоже прыгала; разгонялась, бежала широкими шагами — была похожа на мальчишку, напялившего для смеха женскую шубку. Глядя на нее, однако, нельзя было не видеть, что она уже не подросток, уже девушка. Разгоняясь, она прижимала локти к бокам; прежде чем оттолкнуться, одной рукой подбирала подол шубки, другой придерживала шапчонку, боялась поскользнуться. Прыжок у нее получался равный тому, как если бы она сделала широкий шаг. И было в ней что-то кошачье: мягкость в движениях, брезгливость к слякоти. Ольгу веселила игра, которую мы затеяли. А потом мы стали переносить ее через лужи. Мы подхватывали ее, когда она, разогнавшись, отталкивалась, и поднимали. Она дрыгала ногами, визжала весело. Над одной из луж мы подняли ее высоко, она завизжала испуганно.
— Не трогайте девушку! — прикрикнула на нас Раиса Ефимовна. — Шалопаи!
Мы опустили Ольгу на помост, где кончалась снежная слякоть. Склонившись, она смотрела на большую лужу так, словно не мы перенесли ее, а она перепрыгнула, — у нее захватывало дух от удовольствия.
Черт!.. Здесь, на улице, я впервые заметил, что Ольга забавная девчонка.
Расстреливали ночную тьму кларки ДЭС. У берега, невидимого с улицы, тяжело разбивались волны о камни; под береговым обрывом стоял гул. Холодный ветер завихрялся над Грумантом — нельзя было понять, с какой стороны он дует. Порывы ветра налетали то справа, то слева, то били в лицо, то в спину. Ольга зябко куталась в шубку, болтая всякий вздор, который говорят не с тем, чтоб сказать что-то, а лишь затем, чтоб поддержать настроение. Улица перешла в узкий тротуарчик, и мне сделалось жаль, что луж нет больше.
Мы прошли мимо столовой, мимо дома, в котором теперь жила Ольга, возле нашего дома остановились.
— До свиданья, — сказал Лешка.
Раиса Ефимовна уже поставила ногу на мокрую ступеньку лесенки, подымающейся по крутому косогору к больнице; остановилась, поворотись к Лешке, всматриваясь.
— А через пять минут вы вернетесь с бутылкой? — сказала она; добавила решительно: — У нас есть все, что нужно, а больше, чем по одной рюмке, все равно не дам… пусть хоть десять спутников полетят одновременно. Сегодня вы свое выбрали.
— На окре работает ремонтная бригада, — сказал Лешка; он начинал злиться. — А когда на земле праздник… Мне надо быть в шахте.
Когда он злился, мог придумать что-нибудь сносное лишь по работе.
Романов молчал. Он не удерживал Лешку.
— Какая кошка пробежала между вами? — спросила Раиса Ефимовна.