— Пишите!.. Или я сейчас же иду в Баренцбург… на лыжах!.. Радиограмму даю в Москву… и без вашего согласия
— Не-э-эт!..
Она затылком, спиной, ладошками почувствовала его приближение… Батурин догонял… как злой рок; шел так, словно старался причинить боль и помосту, отгородившемуся притоптанным снегом; снег скрипел под каблуками сапог. Решительное выражение на лице, строгое; одна рука в кармане полушубка: он почему-то и зимой всегда ходил без перчаток; в глазах спокойная твердость человека, который решил что-то важное, бесповоротно… Новинская почувствовала, как кровь отошла от лица — воздух плотнее прижался к щекам, сделался холодным.
— Стало быть, я готов, Раиса Ефимовна, — сказал Батурин, догнав ее.
— Что вы хотите, Константин Петрович?
— Пойдем в больницу — вытащишь мой барометр.
— Мне сейчас недосуг, Константин Петрович, — сказала она, оглядевшись: нет ли Романова где? не смотрит ли?.. И объяснила — У меня сейчас операция. Игоря Шилкова…
— Вот и ладно, — сказал Батурин. — Стало быть, и я заодно.
Лишь теперь до Новинской дошло — она поняла, что он хочет. И растерялась. После того как Батурин поступил с Романовым так… как поступил, после свидания в домике против клуба и объяснений в зале для репетиций она могла ожидать от Батурина всего, что угодно, но только не этого. Ведь он слышал, что она говорила Романову: она не может теперь «доверить своим рукам кп скальпеля, ни пинцета — там такие… тонкие нервы…».
— У меня сейчас нет времени, — сказала она. — У меня операция.
— И у меня сейчас нет времени — главного на руднике нет, — сказал он.
— Я не могу делать вам операцию…
— Я тоже не мог ехать на Грумант; мне сказали: «Надобно», — я поехал…
То, что говорил Батурин и как говорил, было похоже на наказание. А если уж дело дошло до наказания, то она, Новинская, должна наказывать, а не он. Она!.. Новинская повернулась к Батурину не лицом — всем корпусом, выпрямилась.
— Хорошо, Константин Петрович, — сказала она. — Если вы настаиваете… Хорошо. Приходите через полчаса: мне нужно подготовиться.
Ей не хотелось идти с Батуриным по улице — чувствовать на себе взгляды… Батурин вынул папиросы, зашагал в сторону административно-бытового комбината, прикуривал на ходу, шел споро, словно эти полчаса были необходимы ему, чтоб «подготовиться», а не ей.
Кровь возвратилась к лицу и тотчас же ударила в голову: почему она согласилась?.. почему?! Кровь била в виски: почему уступила?!
Новинская подмяла ступеньку лестницы, убегающей к главному входу в больницу, оттолкнула, попирая, словно бы это была не ступенька, а собственное ее самолюбие, пошла, поднимаясь, побежала… не в больницу — на Птичку, чтоб уйти от всех хотя бы на пять — десять минут… остаться наедине с собой… умыться холодной водой, постараться уйти от себя… Дура!
Батурин молча влез в больничный халат, надел шлепанцы. Молча прошел в операционную, разделся, лег на стол, на бок, подставив левые щеку, ухо. Не посмотрел на Новинскую. Не прятались в уголках рта теперь и тени улыбки. И в глазах не было смеха; лишь в глубине их… далеко где-то, жили колебание, сомнение, робость. Угадывались. Можно было лишь предполагать, что они существуют. Новинской хотелось, чтоб они были!.. Взглянула невольно на Борисонника, торчавшего рядом; у него согнулась спина, лишь Батурин вошел, ноги сделались шустрыми, — вспомнила…
Новинская не помнила случая, чтоб Батурин обращался в больницу за помощью. Но он иногда звонил Борисоннику. При свидетелях терапевт обходился в разговоре с начальником рудника двумя лишь словами:
«Да… Нет…» К Батурину в дом не был вхож никто из полярников Груманта, — Борисонник забегал к нему и в рабочее время, и ночью. Если Новинская спрашивала: «Что случилось?» — терапевт, как правило, поднимал плечи и брови, отвечал: «Ничего особенного. Константин Петрович приглашал меня, чтоб посоветоваться… по разным вопросам». Отвечал и тотчас уходил. Поняла; Борисонник был все это время за «душеприказчика» у Батурина, взялся и теперь ассистировать во время операции…
И «десятиминутка» на Птичке, и умывание холодной водой полетели вверх тормашками, — кровь звенела в ушах. Новинская потеряла уверенность в том, что у нее хватит сил, чтоб хотя бы выглядеть спокойно, говорить ровным голосом, подавить нервную дрожь в руках, — попросила Батурина рассказать… Батурин улыбнулся снисходительно, как бы подсмеиваясь над собой.