Батурин поднял голову, сел, упираясь руками, опустил ноги, был словно бы пьян. Новинская улыбнулась невольно: она перестаралась-таки — ввела новокаина больше нужного, — действующий по соседству с головным мозгом новокаин бомбардировал теперь мозг, как пары спирта, принятого внутрь; Батурин был «но-во-кау-тирован», как сказал бы Романов. Он даже пошатнулся, когда слезал со стола, надевал, нащупывая ногами, шлепанцы. Новинская приложила к ранке тампон.
— Придерживайте рукой, Константин Петрович, — велела. — Подержите немножко, потом выбросите: пусть рана подсыхает…
Видно было: Батурин чувствовал себя неуверенно, спешил прилечь, но молчал и выполнял все, что говорила ему Новинская, покорно, доверяясь как и перед операцией, на операционном столе, молча. Новинской было и радостно оттого, что Батурин выполняет все ее указания с молчаливым доверием, покоряясь ее воле безоговорочно, и грустно почему-то: какая-то досада на кого-то, на что-то не давала выхода чувству свободного облегчения, — мысленно она то и дело видела Романова.
— Хотите посмотреть, Константин Петрович? — спросила она вдруг, когда Батурин направился к выходу. — Мы сейчас будем делать операцию Игорю, — назвала она Шилкова почему-то по имени, — я покажу вам классическое удаление аппендицита. Хотите?
Батурин остановился, согласно качнув головой. Подчинялся, как прирученный. А Борисонника, суетливо вращающегося возле него, заметно было, терпел лишь. Жизнь человеческая продолжалась и в больнице… в операционной…
Она показала Батурину «классическое удаление аппендицита». Шла к аппендиксу, как и к осколку, вскрыв кожный покров и брюшину разрезом, достаточным лишь для того, чтобы свободно работать пинцетом, вышла точно к отростку. И на разрезы потом наложила, как и Батурину, лишь по скобочке, — когда ранка затянется, от операции не останется и следа. Как бы давала понять Батурину, что так же она сделала и ему: удалила аккуратно, чисто и «красоту» сохранила. Подбадривала. Шилкову велела после операции самостоятельно идти в палату, ложиться; она всегда так делала с больными после удаления аппендикса, если все проходило нормально, — как бы сообщала этим больному уверенность в том, что операция плевая, все хорошо, больной не имеет оснований не чувствовать себя бодро. Уверенность больного в благополучном исходе — первый помощник хирурга. Батурин терпеливо простоял всю операцию, наблюдая, молчал; осторожно придерживал коротким, сильным пальцем со взбухшими венами тампон возле уха — на ране. Молча проводил взглядом Шилкова. Молча, видно было, поверил и в себя — в то, что и у него все в порядке, и он через день-другой сможет «бежать в свою шахту». И в глазах у него, несколько помутившихся, появилась уверенность. Угадывалась. Новинской хотелось, чтоб она была. Она была… А Новинской было грустно. Она думала о Романове. Досада на кого-то, на что-то начинала раздражать. Даже плакать почему-то хотелось.
Стянув перчатки, маску, сбросив халат, Новинская перешла в свой кабинет, стояла у окна, прижимаясь к холодным стеклам ладошками, смотрела в сумерки, быстро сбегающиеся к Груманту, все ближе, теснее. Смотрела на фонарный столб у «Дома розовых абажуров». На белые гребни вновь поднявшихся волн в черном фиорде.
Темно-серые, словно мрамор, стекла были холоднее ладоней. Свет электрической лампочки с фонаря падал опрокинутой лейкой, шатающейся словно колокол: в лейке загорались снежинки, вспыхивая, гасли, улетая в темно-серые сумерки. Жестяной абажур с лампочкой на фонарном столбе всегда почему-то, лишь наступает полярка, качается. Высокая волна набегала из невидимой дали, падала на грумантский берег устало, ухая и гудя. Казалось: она обежала все океаны, моря в поисках берега, от которого когда-то ушла, потом искала всю жизнь — нашла в конце концов родной берег, на котором не страшно и помереть. Берег радости и печали. Берег начала конца. Волны всегда почему-то приходят издалека. Даже в густые, непроглядные сумерки, когда их не видно.
И пароходы. Где-то в морях, океанах они идут и теперь; вокруг лишь высокие валы и ветер, не видно ни зги. Они, как и волны, всегда спешат к своему берегу радости. Но они никогда не уверены: дойдут ли, встретятся с родным берегом? В море никогда и никто не знает, где начало конца.
Знает ли Романов, что ищет теперь?.. Не потерял ли он берега радости?.. Не пришло ли начало конца для нее, Новинской?
Нет. От этого не уйдешь. Можно щупать ладонями стекло, наблюдать за вспышками суетливых снежинок До бесконечности, гоняться за волнами и пароходами по по морям, океанам, но от себя невозможно отгородиться ни временем, ни пространством.
Нет. Она не разлюбила Романова. Любит. Никому, ничему не позволит отнять. Не позволит и ему оставить ее и детей. Сможет даже драться, как дерутся мужчины, если нужно будет, но не позволит!.. Не сможет и быть без Батурина. Не может даже представить себе: как можно быть без него…
Ладошки холодило стекло, загорались снежинки, гудели, ухая, волны у берега… Голова шла кругом.