— Ва-ав-ам. Вы любите скромность в других. Ва-а-вы привыкли перед начальством на полусогнутых, хотите, чтоб пред вами на коленях?
— Прошу, понимаешь… Ярмарка!.. Это что, понимаешь? Афанасьев!
— Ва-ав-ы боитесь нарушить московский кабинетный покой управляющего — нас гнете?
— Бомба! — хлопнул себя по колену Жора Березин и выбросил руку в сторону Афанасьева. — Водородная бомба. Я говорил, что он взорвет профбюро.
— Перерыв, Викентий Алексеевич. Давайте перерыв!
— Ко-о-ой пе-ре-рыв, мать честная?! Только начинается…
— Правильно! — поднялся и Романов. — Секретарь профбюро правильно говорит! Руководство рудника должно беспокоиться и о будущем рудника. Почему это мы должны действовать окольными путями — подсовывать предложения о механизации производственно-техническому совещанию, когда начальника рудника нет на руднике?.. Обманывать главного инженера… Потому что руководство рудника прикрылось радиограммой управляющего — «нет возможности», посланной, может быть, непродуманно?.. Так будет спокойнее жить и работать?..
— Я лично, Александр Васильевич… — прервал Романова Богодар, ерзая, оглядываясь.
— К черту личное! — продолжал Романов, не давая остановить себя. — Вы не хотите видеть за своим личным людей, которым работать в этих лавах! Что же мы за инженеры, если и в новых лавах будем тянуть из рабочего жилы, как они вынуждены сейчас рвать свои жилы в лавах старой шахты? Государству от этого выгода? Нет!.. Мы и перерасходовали вон сколько государственных средств на строительстве, а комбайновая лава даст возможность в два-три месяца рассчитаться с долгами. В новых лавах следует с самого начала эксплуатации производить выемку угля по-новому: и рабочему будет легче работать, и государству выгоднее — угля будем давать больше, уголь будет дешевле. И если хозяйственные руководители рудника не хотят думать о завтрашнем дне рудника, — драться за него! — профбюро, профком острова могут взять на себя всю эту петрушку… дойти вплоть до ЦК партии! Афанасьев правильно говорит…
— Нет! — хлопнул лапищей по столу Шестаков так, что графин и карандаш подлетели, заведующая профбиблиотекой отшатнулась. — Нет, понимаешь! Мы не позволим забивать клинья между руководством рудника и профбюро!
Романов онемел, поворотись к Шестакову.
— Если кому хочется руки погреть, понимаешь… Руки отрубим таким плотникам… которые с клиньями.
— Ты мне? — наклонился Романов к Шестакову.
— Всем! — твердо положил кулачище на стол Шестаков. — Всем, кто с клиньями между профбюро и руководством!
— Хватит, однако! — резко сказал Батурин. — Вот тебе ответ, Александр Васильевич. — Сказал и выложил радиограмму. — Читай, стало быть, вслух.
Афанасьев стоял у стола, упершись одной рукой в стол, другой — в спинку отодвинутого стула.
— Сядь, — сказал ему Шестаков. — Афанасьев!
Афанасьев стоял.
— Ты поступаешь подло, Александр Васильевич, — сказал Батурин, наблюдая за Романовым исподлобья; смотрел не мигая; взгляд толкал, отталкивал. — За спиной руководства рудника, профбюро подговариваешь молодежь, стало быть — смуту разводишь. Из начальника рудника какого-то консерватора пытаешься сделать. Зачем?..
Романов молчал. Не прерывал начальника рудника Шестаков. Все молчали. Было тихо. Батурин обвел глазами сидевших против него, по сторонам.
— Кто скажет на Груманте, что Батурин был против чего-то мало-мальски полезного для дела? — спросил он. — Кто скажет, что Батурин не поощрял, не требовал творческого отношения к делу?
Никто не проронил ни слова.