— Кто начал шахту строить без рабочих чертежей? Кто пустил бесконечную откатку не в конце стройки, как требовал генеральный график строительства, а в начале — и на этом, стало быть, время выиграли? — продолжал Батурин; голос крепчал. — Электропрогрев фундамента на лебедке БЛ-1200?.. Комплексные бригады на добычных, график цикличности в таких условиях… Однако. Когда я тебе говорил, Александр Васильевич, что я против комбайна? Кто тебе говорил, Александр Васильевич, в двадцатой лаве: можно отказаться и от бутовых полос — перейти, стало быть, на принудительную посадку кровли, сделать уголь еще дешевле для государства?.. Давай «Донбасс», Александр Васильевич, — завтра начнем оборудовать двадцатую лаву… Давай!..
Батурина никто не прерывал, не останавливал.
— Почему сам не вышел со своим предложением на производственно-техническое совещание — подсунул вместо себя, а сам… в Баренцбург?! Почему не сказал людям о радиограмме управляющего?
Это был недозволенный прием!.. Романов объяснил Батурину перед профбюро… Он не сказал ему о том, что Афанасьев и Гаевой внесли предложение о «Донбассе» без его, Романова, разрешения. Объяснил так, чтоб не подводить и парней: сказал, что дал им тетрадь с расчетами посмотреть, а они увлеклись новинкой и решили сделать услугу Романову — понесли тетрадь на совещание… Батурин говорил теперь, словно бы не слышал объяснений Романова.
— Мы шахту строим, — продолжал он, — жилы рвем: как бы уголь дать стране к Первому мая, а ты тут… палки суешь в ноги — смуту разводишь, стало быть; мешаешь делом заниматься… Зачем это тебе понадобилось, Александр Васильевич, отвлекать коллектив от государственного дела?..
А это был уже хук. Есть такой удар в боксе. Противник закрывает наглухо переднюю часть лица, корпус. Прямым ударом не достать до точек наиболее эффективного поражения. Тогда боксер наносит удар хуком: перчатка, выброшенная далеко в сторону, описывает дугу, бьет сбоку — в скулу, в челюсть. Удар молниеносный. Бьет, как хлыст. Хук — это хлыст. Не каждый устоит от такого удара… Батурин прикрылся наглухо радиограммой управляющего, разрушил недозволенным приемом оборону Романова — нанес удар хуком. Романов стоял.
— Мало тебе этой радиограммы управляющего? — продолжал Батурин, повышая голос. — Возьми еще одну, стало быть, — предложил он, шелестя бумагой. — Почитай… Она маленько и тебя касается как заместителя по кадрам, Александр Васильевич!.. Ежели не одного лишь тебя. Читай.
А это был уже не хук, а прямой удар — «козырной»! — в точку наиболее эффективного поражения, батуринский! Романов сел. У него не было чем ответить Батурину: его попросту не поняли бы теперь здесь… Продолжал стоять Афанасьев.
— Я лично думаю, Александр Васильевич, — шевельнул фиолетовым носом Богодар, — вторая радиограмма управляющего адресована начальнику рудника по ошибке. Вы мутите воду, вам со всей ответственностью и отвечать…
— А я лично думаю, — поднялся возле двери Андрей Остин, — комбайн для Груманта нужен…
— Прошу без реплик, понимаешь, — загудел Шестаков, прибирая к рукам заседание.
— Профбюро! — громче прежнего заговорил бригадир проходчиков. — Мать честная! Кому, как не профбюро, прошибить эту стену?
— Сядь! — крикнул и Шестаков. Он был в новом коричневом костюме. Костюм сидел на нем неладно — перекашивался, морщился. Перекосилось лицо профсекретаря, взгляд забегал. Викентий соображал… сообразил. — Товарищи члены бюро, — двумя лапищами отбросил он волосы к затылку, — думаю, что для поддержания порядка, понимаешь… так нельзя дальше работать!.. Товарищ Остин, выйди в коридор. Не возражайте, товарищи члены бюро… Прошу, понимаешь… Иди погуляй… покури. Потом мы вернемся, понимаешь, к твоему поведению… Иди, иди… Товарищи, пропустите…
— Ты, Александр Васильевич, переработал маленько, — продолжал Батурин, лишь Остин скрылся за дверью. — Надышался угольной пылью в лавах — голова закружилась… силикоз овладел мозгой… Уж не ведаешь, чего делаешь…
Однажды у Романова было такое. Пани-Будьласка достал его прямым ударом с хорошего упора… Но там была игра, и она закончилась мирно: Пани-Будьласка увидел, что работать с товарищем дальше нет смысла, опустил перчатки, — Романов устоял на ногах… Батурин не играл. В подобных случаях он не останавливался: это было не в его характере, — старался покончить со своим «противникам», и так, чтоб больше не возвращаться к нему.