То, о чем Батурин рассказывал, было и впрямь интересно. Новинская до сей поры жила в городах: асфальт, булыжник и высокие стены домов скрыли от нее многое на земле. Батурин рассказывал:
— У моей матушки ревматизм был, стало быть. В правой руке. Тем и спасалась, что этими муравьями. Закатает рукав выше плеча, платок подоткнет — сунет в муравейник руку: черная сделается — муравьи обсядут. Подержит матушка эдак руку на муравейнике минуты три-четыре — и готово: ревматизма как не было… М-да-а-а… Интересно?
Такой болтливости Новинская не ждала от Батурина и не слышала от других, чтоб начальник рудника мог сказать больше двух фраз, если говорил не о деле.
— Интересно, — сказала она.
Вспомнила: когда Батурин сидел за ее столом, навалившись грудью, руками, стол показался ей неожиданно маленьким. Подумала: «А больничный халат, пожалуй, не налез бы на него поверх пиджака…» Да и весь он, со своей манерой разговаривать, был какой-то… недотесанный добела, словно только что выломился из бурелома… Но к чему он все это, трудно было уловить. Что привело его в больницу?
— М-да-а-а. — продолжал Батурин, — Берут, стало быть, пустую бутылку, втыкают в муравейник горлышком кверху, чтоб срез горлышка приходился на уровень муравейника. Она стоит эдак час, другой. Полная набивается. Ровно напрессованная. Муравьи-то шаволятся… Потом эту бутылку в печь. В русскую печь, стало быть. Протопят печь, вычистят — и туда. Муравьи прожарятся маленько — вынимают… Сжимают узелок, сжимают… Специальный пресс для этого ладится… Из тряпочки масло капает… Из бутылки муравьев эдак граммов сто и накапает… Встречается, однако, масло и в муравейнике…
— Муравьиная кислота, — заметила Новинская. Из окна не дуло: оно было хорошо заклеено по всем щелям, и форточка была закрыта, но на дворе был мороз, и от стекол спине было холодно. Новинская отошла от окна.
— Стало быть, кислота, — согласился Батурин. — Прохватит поясницу деду какому: «Ну-ка, Аленка, подай маслица муравьиного…» А оно, язви его, впитывается в кожу — само влазит… Первое средство от всех болезней… Тем в Барзасе и лечатся. М-да-а-а… — покачал головой Батурин. — Тайга… Барзас… Родимый край… Отшумела, однако, в тайге и моя молодость… Белка, рысь, косачи, муравьиное масло, — тяжко вздохнул он. — Тайга, одним словом.
И опять Батурин пощупал папиросы в кармане, поднялся с топчанчика на ноги.
— Интересно? — спросил, вновь улыбнулся, мягко доверчиво.
— Интересно, — ответила Новинская; кажется, поняла, зачем пришел Батурин в больницу. — А у нас в аптеке нет муравьиной кислоты, — сказала, тоже улыбнулась. — К сожалению, нет…
— Стало быть, жаль, — сказал Батурин, стянул халат с плеч. — Ты, однако, никому, — предупредил он, — насчет этого, — покрутил халатом, накрутил его на руку, — что я здесь…
Новинская растерялась: почему «ты», а не «вы»?
— Никому не скажешь, — продолжал Батурин, опуская на топчанчик халат, свернутый в ком, — стало быть, расскажу еще сказочку, — пообещал так, словно они были знакомы давно, близко, теперь восстанавливал отношения, подморгнул: — Не менее интересную…
Новинская невольно посмотрела на дверь в перевязочную — съежилась: там могла быть Лена, еще кто-то. — если услышат, как Батурин разговаривает с ней…
— Никому, стало быть, — повторил Батурин, опустив халат. — Добро?
Новинская перевела взгляд на Батурина, не знала, что сказать, сделать, — щеки горели.
— Вот и ладно, — понял её по-своему Батурин, повернулся, не торопясь вышел, осторожно прикрыв дверь.
«Почему «ты», а не «вы»?! — Новинская вновь посмотрела на боковую дверь, приложила ладони к щекам. — Кто ему давал повод разговаривать со мной?.. — возмутилась она запоздало. — Так?!»
В перевязочной — слава богу! — никого не было.
Возмущение не укладывалось, щеки горели. Новинская поняла, что не сможет успокоиться, пока не выскажет Батурину в глаза все, что о нем думает: пусть не позволяет себе!.. Она — главврач на Груманте. Замужняя женщина… Но толковые мысли, как водится в таких случаях, приходят поздней — Батурина не было уже и в больнице. Новинская переобулась второпях, сбросила халат, накинула шубку, шапочку надевала уже на веранде.
Батурина не было и в административно-бытовом комбинате: он ушел в шахту.
Новинская вернулась в больницу; из своего кабинета искала Батурина по телефону — нашла: он был в разведывательном ходке у Гаевого.
— Константин Петрович, — начала она твердым голосом, решительно, лишь Батурину передали трубку, и он спросил: «Чего там стряслось?» — Это возмутительно, Константин Петрович! — отпустила тормоза Новинская, которые сдерживала до сих пор, но вспомнила, что их разговор может услышать дежурившая по коммутатору, да и Батурин мог быть не один возле аппарата, сдержала себя. — Ну ладно, — сказала она, смиряясь, чувствовала, что может разреветься с досады. — У вас поясница болит или ревматизм? — спросила о том, что ее мучило до сих пор как врача.
— Чего-о-о? — удивился Батурин. Новинская повторила вопрос. Трубка долго молчала. Слышалось лишь сопение, нарастающее.