Каждую субботу Цезарь убегает в порт и обегает, обнюхивая, весь поселок, окрестности, а потом тоскливо воет на пирсе, поворотясь в сторону моря… Каждый пароход, который заходит в Кольсбей, Цезарь встречает. Он не уходит с пирса, пока не обнюхает всех приехавших на остров полярников и матросов команды; приближение парохода пес чует с Груманта. Цезарь неутомимо ищет и ждет. Но тот, кого он ждет не возвращается.
Мы с Лешкой переселились в «Дом розовых абажуров», живем в комнате Юрия Ивановича. Цезарь и Ланда живут на веранде. Цезарь часто лежит у нашей двери, в коридоре, — в комнату не заходит. Он все еще не доверяет мне. А я никогда не беру в руки ружья при Цезаре; и на Груманте, и в Кольсбее — везде, где можно встретиться с Цезарем, ношу ружье в разобранном виде, под плащом.
Память человека на зло, сделанное ему, притупляется; в памяти зверя зло живет остро и постоянно. Но главное в другом. Цезарь простил обиды людям — доверился им. Мне он не доверяет. И я не смогу успокоиться до тех пор, пока не сумею победить в Цезаре зверя. Человек — властелин всего живого на земле; как существо более сильное сердцем и разумом — хозяин жизни! — человек должен победить, если он человек! Цезарь должен довериться мне.
— Александр Васильевич.
Романов, лишь услышал голос Батурина по телефону, придержал дыхание.
— Я, — ответил не сразу.
— С чего ты, однако, — загудело в трубке с нажимом, — будто не завтракал?
— Мы встречались в столовой, Константин Петрович.
— Стало быть, объелся?
Романов сжал челюсти, перевел дыхание.
— Все в порядке, Константин Петрович.
— Так-то оно лучше, — сказал Батурин, как бы предупреждая впрок. — Подготовь приказ: назначить с двадцать пятого августа…
— Завтра воскресенье, Константин Петрович…
— С двадцать пятого, говорю! — прикрикнул Батурин. — Назначить исполняющим обязанности начальника отдела капитальных работ Гаевого Алексея Павловича. Подчеркни в приказе: малец хорошо поработал в должности заместителя. А этого… сопляжника твоего…
Романов молчал.
— Дружка, стало быть… — уточнил Батурин намеком.
— У меня много друзей…
— И я друг?
Только что на Груманте закончилось отчетно-выборное собрание профорганизации рудника — все на нем сделалось так, как хотелось Батурину, — Батурин торжествовал.
— Александр Васильевич?
— Я.
— Что умолк? Не принимаешь в друзья, стало быть? Даже по телефону чувствовалось, как он улыбается… поддразнивая.
— Если попроситесь, — сказал Романов.
— Интересно, — не дал ему договорить Батурин, — Ну, ляд с тобой. Афанасьева переведи в бригадиры слесарей-монтажников — дьявол с ним!.. Пущай монтирует бесконечную откатку. Усвоил?!
— Есть, Константин Петрович.
— Так бы и отвечал споначалу… Ночью — в тундру Богемана.
— Помню, — сказал Романов, — Мне там нечего делать.
— А то побудем в дружбе маленько: завтра-то воскресенье?
Романов молчал… Батурин положил трубку. Романов бросил свою: трубка зависла на рычажке, клюнув в стол телефонной головкой. Зависла. Вроде и ма месте была и в то же время подвешена: готова ниже пояса, как у просителя… И вдруг Романов увидел Батурина…
Батурин запретил Романову ходить в шахту без разрешения. Не отказывал, когда он спрашивал, но требовал «спроса» непременно… и этим уже отбивал охоту идти. Романов, как и в Москве, когда его не приняли в министерство, зачастил в спортзал, едва не каждый день выходил на ринг.
Главный инженер рудника Пани-Будьласка знал эксплуатацию «подряд и вразброс», был непоседливый инженер и любил независимость в деле. Батурин считал себя на Груманте шахтером № 1 и требовал, чтоб мало-мальски значимое дело на руднике было согласовано с ним. Главный «забывал» согласовывать. Они тихо грызлись. Пани-Будьласка тоже не знал, куда себя деть.
Оба злые, Романов и Пани-Будьласка сходились на ринге — дрались, не жалея себя, беспощадно избивали друг друга. Парни-шахтеры собирались смотреть на их встречи, как в цирк; когда надевали перчатки, старались не уступать в прыти начальству, — Новинская не успевала выписывать свинцовые примочки.
Пани-Будьласка рассек Романову брозь, и настолько, что Новинской пришлось накладывать скобы; Романов неделю ходил с перевязанным глазом — не мог ни читать, ни писать, — работал в половину возможного. Батурин предупредил его. Романов взбунтовался, лишь Новинская сняла скобы с бровн, бровь еще не окрепла, побежал в спортзал, потащил на ринг Пани-Будьласку — нокаутиоовал его, и так, что тот не смог встать на ноги вообще; у него сделался приступ радикулита. Полторы недели главный провалялся в постели. Батурин предупредил и его. И Пани-Будьласка… Новинская закрыла ему бюллетень, он тотчас же оказался в спортзале, позвал Романова. Надели перчатки, полезли на ринг. Не прошло и двух раундов, появился Батурин — разогнал.