— Тебе надобно сосредоточить свои усилия на кадрах, Александр Васильевич, — закончил Батурин. — Дисциплинку на руднике надобно подтянуть…
Романов склонил голову, смотрел вниз. Все, что было дальше на профбюро, прошло для него как во сне.
— О комбайне будем говорить, — загудел вновь Шестаков. — Мы уедем с острова в этом году… Многие из нас уедут, понимаешь, — гудел он. — Приедут, понимаешь, другие на Грумант. Но государство, понимаешь, было, есть и будет здесь. Одно. Наше — Советское государство. Наша родина. И каждый человек, понимаешь… Если ты человек! — все громче гудел Шестаков. — Мы не позволим, товарищи, забивать клинья между профбюро и руководством рудника. Нам нечего делить, понимаешь. У нас общее… А спорить, понимаешь, драться… Я предлагаю, товарищи члены бюро, перенести разговор о комбайне в конец заседания. Возражений не будет?.. Пиши, — ткнул он толстым, длинным пальцем в протокол.
Заведующая профбиблиотекой, настороженно следившая за руками Шестакова, наклонилась к стопке бумаги.
По читальному залу, забитому стульями, прошел вздох облегчения. Батурин вновь напряженно думал о чем-то; его мысли были вновь далеко.
— У вас, понимаешь, — спросил Шестаков, — что еще?
— Па-ап-пока будут везти на остров комбайн… — сказал Афанасьев.
— Не будет его, со всей ответственностью, в этом году, — бросил авторучку на блокнот Богодар.
— Привезут, — сказал Афанасьев, мельком взглянув на Батурина. — Па-ап-первыми пароходами привезут. Мы послали радиограмму первому секретарю ЦК ВЛКСМ. Для нас ка-ак-омсомольцы соберут комбайн.
— Кто это «мы»? — спросил Батурин.
— Я.
— Безответственно… — Богодар запнулся.
Батурин шевельнул плечами, меняя положение за столом.
— Ну-ну, понимаешь! — загудел Шестаков оживленно.
— Я тоже подписывал радиограмму, — сказал Гаевой.
Продолжая устраиваться за столом и не находя удобного положения, Батурин повернулся к Гаевому.
— И я подписал, — сказал Радибога.
Батурин перестал искать удобное положение.
— Еще одна водородная бомба, — взмахнул кулаком Жора Березин, примостившийся у двери.
— Я тоже подписывал. Мать честная! — послышался голос из коридора. — Дак это же и малец поймет…
— Кто там еще, понимаешь? — спросил Шестаков.
Из-за косяка высунулась голова Остина.
— Голубчик, понимаешь… Товарищи члены бюро… Ну-ка, зайди, сядь на свое место… Не возражаете, товарищи члены бюро?.. Болтается, понимаешь, за кулисами, — гудел Шестаков.
— Па-ап-ока комбайн будут везти на остров, — продолжал Афанасьев спокойно, ровно, — нам нужен еще один СКР-11 для механизации навалки угля с помощью обратного хода врубовки. СКР-11 есть в Баренцбурге, на Пирамиде…
— Чье предложение о механизации навалки, понимаешь, с помощью врубовки? — спросил Шестаков.
Богодар пожал плечами:
— Я лично… не знаю, Викентий Алексеевич. — Сказал и взялся за вечное перо, собираясь записать что-то в блокноте, но не стал записывать. — Чье? — смущенно спросил Афанасьева. — Вы лично давали мне тетрадь… со всей ответственностью…
— На-ан-ачальника рудника, — сказал Афанасьев. — Константина Петровича Батурина… ла-ал-ично.
Возле двери скрипели стулья; вместо лиц, обращенных к столу президиума, там видны были лишь изогнутые спины и плечи, вздрагивающие от смеха.
Батурин смотрел на Афанасьева; в уголках твердо обозначенных губ вздрогнула улыбка. Подозрительно рассматривал…
— Ну что ж. Молодость всегда была беспощадна к практичности и осторожности, свойственным зрелости. Молодости противны колебания перед решительным шагом. Молодость спешит утвердить себя на земле — торопится стать вровень со зрелостью. Молодость, стало быть, не умеет ждать.
— Да, — сказал Романов, занятый своими мыслями.
— А эти ребятишки, однако, из поколения, которое еще стреляло из рогаток, когда мы уже добивали немцев, — сказал Батурин.
— Да-а-а…
Шли на третий наряд. Шли вместе: Романов должен был ввести Батурина в положение дел на добычных. Шли по мосту через ручей Русанова. Снег скрипел под ногами. Со стороны Гренландского моря, через остроконечные горы и ящерами извивающиеся между ними горбатые ледники, через фиорд, затянутый у берега льдом, лился во всю ширину горизонта закат. Карнавальные краски заката расцвечивали небо. Огонь лежал на людях, на домах, на скалах, — полыхал над Грумантом.
— Такие мазурики умеют брать не оглядываясь, — поучал Батурин, о чем-то думая. — Люди, которые вырастают, не зная голода и оскорблений, не умеют давать, стало быть. Это не наше поколение…
— Да-а-а…. — сказал Романов.
Шахтеры торопились на наряд. По колено утопая в пламенеющем снегу, они то и дело обгоняли Романова и Батурина. Навстречу шли полярники с ужина. Шли не торопясь. Когда сходились с Романовым и Батуриным, ступали в сторону тропы, в красный снег, пережидая.
— Такие ребята не знают и предрассудков, — говорил Батурин. — Такие, стало быть, учатся пользоваться тем, что уже есть, требовать, брать…
— Да…
Обгоняя Романова и Батурина, взглянув уголком глаза на них, проскочил Гаевой.
