— И упрекать ребятишек, однако, — дело неблагодарное, — сказал Батурин. — Не засадишь же его в свою шкуру, чтоб он посидел в ней годок-второй, пожевал аржаную судьбину прошлых лет с подвесками на шее и ногах вроде жены и детей… внуков…
— Да.
Батурин остановился, поднял голову, уставился на Романова.
— Александр Васильевич, ты не помнишь формулу крепости льда?
Грубое, но по-мужски красивое лицо его розовело не то от холода, не то от заката. Сдвинув густые брови, он смотрел напряженным взглядом, но его мысли, видно было по глазам, были все еще далеко, где-то там, куда они то и дело убегали на заседании профбюро. Романов понял: Батурин не то чтобы дразнил его, рассуждая о молодости, но и сам едва ли слышал, что говорил: под монотонную болтовню, позволяющую вместе с тем отгородиться и от Романова — его намерений продолжить спор, начатый на бюро, — продолжал думать о том, что его донимало. Но то, что Батурин говорил, слышал не только Романов, а и другой человек: он стоял рядом — на тропке, несколько поотстав от Романова и Батурина; стоял, заложив одну руку в карман ратинового полупальто, в другой между пальцами держал погасшую папиросу; на ладони видны были мозоли, пробитые угольной пылью, следы въевшегося в кожу машинного масла. Он смотрел на Романова; черные смородинки глаз блестели влажно, в глазах отсвечивались краски заката. Он слышал и то, как Романов поддакивал. Рядом с ним, улыбаясь в один уголок рта, стоял Андрей Остин.
— Я узнаю формулу крепости аль-да, — сказал Афанасьев, едва выговаривая. — В Баренцбурге, в АНИИО[16], за-азнают… Оборудование можно будет перевезти по льду в та-атри ходки.
Батурин повернулся спиной к Романову.
— Ну-ко, Аника-воин, — сказал он, разглядывая Афанасьева так, будто впервые увидел, — когда это я предлагал механизировать навалку с помощью врубовки?
Афанасьев смотрел на Романова.
— Ка-ак-огда Андрей еще нарезал двадцатую лаву, — отвечал он, продолжая смотреть на Романова. — Тогда еще Жора Березин приходил с вами посмотреть…
— Вона-а-а… И я предлагал, стало быть?..
— Ва-авы говорили…
— Мать честная! — вскрикнул Остин, поднял и развел руки. — Так и я слышал, Константин Петрович, — встряхнул он руками и хлопнул по полушубку на бедрах. — Я слышал, как вы говорили: «Хорошо было бы, стало быть…»
— Диплома-а-аты, — развел руками и Батурин, словно бы сдаваясь.
— Говорили, Константин Петрович, — уговаривал Остин, нагло улыбаясь в лицо начальнику рудника.
— Ты, стало быть, и это посоветовал? — спросил Батурин, измерив Романова насмешливым взглядом. — Твоя школа, Александр Васильевич… И начальника рудника вздумалось поводить, как дурачка, на коротком чембу-е?.. Ди-пло-ма-тия министерских кабинетов…
Он словно бы не помнил и одного слова объяснений Романова перед профбюро… Афанасьев смотрел…
— Ну, вот чего, — сказал Батурин уже сердито, обращаясь к Остину. — Александр Васильевич был от меня по другую сторону транспортера. Стоял на коленях, бил себя пальцем по лбу и говорил о механизации навалки с помощью врубовки. Ты, стало быть, стоял рядом с ним, слушал… в шестнадцатой лаве… в позапрошлом году…
А вот этого, оказалось, Батурин не мог забыть: до сих пор не смог перелезть на поверхности через транспортер, разделявший их тогда… И Романов понял, что продолжать разговор с Батуриным, начатый в профбюро, бесполезно. Батурин не отменит и своего решения — отстранить Романова от исполнения обязанностей главного на добычных.
Остин улыбался.
— И будет об этом, — предупредил Батурин бригадира проходчиков. — Делать из начальника рудника дурачка — «мать честная!» — возвратил он Остину «стало быть». Спросил у Афанасьева требовательно: — Где формула крепости льда?
Афанасьев смотрел на Романова…
Прикрыв дверь, он остановился у порога. На плечах полупальто лежал снег, на пыжиковой шапке снежинки растаяли, искрились; медные пряжки на полуботинках блестели. Он снял шапку, чужим голосом сказал:
— За-аз-здравствуйте, Александр Васильевич.
Черные как смоль брови сдвинулись, изломившись; ладонью он пригладил такие же черные волосы, решительно подошел к столу.
— Вот, Александр Васильевич, — сказал Афанасьев; в нем было все напряжено до предела. — Я давно обещал вам… принес. Вот.
Он положил на стол перед Романовым две толстые, в коленкоровых переплетах тетради и, косолапя, отошел к порогу.
— Там листки под обложкой: письмо, — сказал Афанасьев сдавленным голосом. — Прочтите при мне.
О том, что накануне произошло между ними, не было сказано ни слова. Романов и Афанасьев виделись утром и весело, как обычно, приветствовали друг друга легким помахиванием пальцев приподнятых рук: «Приветик!..» — «Салютик!..» Теперь Афанасьев стоял у двери набычившись, смотрел на Романова немигающими глазами; полнощекое лицо горело, словно он играл в снежки перед тем, как зайти, глаза блестели, как растаявшие снежинки на шапке. У Афанасьева был такой вид, словно Романов собрался отобрать у него жизнь, по крайней мере — свободу.
