Романову сделалось спокойно за Раю. Настороженность его укладывалась, хотя и просыпалась каждый раз, когда начальник рудника останавливал свой молчаливый взгляд на нем — новом своем заместителе. С волнением Романов ждал той минуты, когда дело коснется определения его судьбы: сможет он перебраться на эксплуатацию тотчас же, на что рассчитывал, меняя назначение в «Арктикугле» в Москве, нет ли? Борзенко Борзенкой, но если Батурин окажется несговорчивым… Начальнику рудника работать с Романовым на Груманте, а не управляющему трестом Борзенко. Ждал. И спешил к этой встрече, и побаивался ее: помнил стычку с Батуриным в шахте. Минута пришла.
Как-то он столкнулся с разнорабочим порта Гавриковым. Парень закончил десятилетку, работал в Кемерове бутчиком, проходчиком. «Завербовался», на Шпицберген. Приехал в Москву. В отделе кадров «Арктикугля» сказали: «Места бутчиков уже заняты. Хочешь — оформляйся разнорабочим: на острове перемахнешь в бутчики… там это просто…» Гавриков поехал на Грумант. Приехал. Побежал к начальнику рудника — Батурин отрезал: «Разнорабочим приехал… и выполняй разные работы, стало быть. На материке надобно было думать, когда трудовое соглашение подписывал. Нет вакантных мест в шахте!» Гавриков «выполнял разные работы» в Кольсбее… Не проходило дня, чтоб он не «учудил» что-нибудь такое, после чего смеялись не только на Груманте, но и в Баренцбурге, и на Пирамиде, — добивался того, чтоб его выгнали с острова, вернули на материк, где он сможет работать там, где захочет, делать то, к чему душа лежит.
Романов рассказал Батурину о рабочем, «обманутом в тресте», рассказал не только потому, что искренне хотел помочь парню, но попробовал прощупать Батурина и насчет своего.
— Надо помочь пареньку, — сказал он, наблюдая, Батурин поднял голову, посмотрел на Романова так, что нельзя было не почувствовать: в его памяти ожила, живет теперь встреча с ним, Романовым, в шахте. Молчал.
— С каждым из нас может случиться такое, — подтолкнул его осторожно Романов, прищурился. — Обстоятельства, Константин Петрович, бывают нередко сильнее наших желаний…
Батурин смотрел. Романов знал: бригады бутчиков и проходчиков укомплектованы только что. Но жизнь есть жизнь, а на шахте она и того более переменчива: то, чего нельзя сделать сегодня, завтра может оказаться само собой разумеющимся. Батурин молчал. Романов ждал, дышал в половину груди. Батурин долго смотрел и молчал. Заговорил все же:
— Случится возможность… поможем, — сказал он.
Романов вздохнул во всю грудь; сделалось легко и весело: перспектива и его, Романова, перехода в шахту наметилась. И Батурин — «великий молчун» — в его глазах сделался проще. Романова оставило смутное сожаление о том, что он проехал мимо Баренцбурга на Грумант.
Сергей Никанорович Афанасьев работал заместителем министра угольной промышленности, не берег здоровья в работе — нажил язву желудка. Он считал, что его дни сочтены, торопился при жизни поставить старшего сына на ноги: научить самостоятельно топать по жизни — любить труд, быть дружным с рабочими людьми, уважать то, что сделано руками дедов и отцов после революции. Он понимал, что мать не оставит сына в покое: мелкой опекой и постоянными устраиваниями его благополучия испортит парня, — пообещал сыну переменить назначение — отпустить на остров Шпицберген. Сергей Никанорович взял с Романова слово: он будет держать парня в черном теле на острове — постарается сделать так, чтоб остров был для парня, как служба в армии.
Вовочка телеграфировал: «Еду, встречайте почетным караулом белых медведей…»
«Колла» поворачивалась, придвигаясь к швартовой стене пирса: по левому борту на открытой палубе толпились вновь прибывшие. На пирсе играл духовой оркестр, оттиснутый полярниками к фермам угольной эстакады. Проламывая маршевые звуки оркестра, шум голосов, загудел у эстакады густой бас:
— Ке-е-емеровские е-е-есть?!
— Откуда?! — переспросил долговязый парень на пароходе, приставив к уху ладонь.
И началось:
— Горловка!.. Из Анжерки?! Во-о-орку-у-ута-а-а!.. Прокопьевские!.. Ру-у-тченково!..
На пирсе, на пароходе кричали все. Трудно было разобрать что-либо.
— Сколько человек? — спросил Батурин, отгоняя от швартовой стены полярников, норовивших пробиться поближе к пароходу.
— Тридцать два, — ответил Романов, помогая начальнику рудника. — Двадцать девять рабочих, техник, два инженера.
— А эти, стало быть… «петухи»?
Романов пожал плечами.
Два часа тому, когда «Колла» вышла из Баренцбурга, радист «Коллы» стал на связь с Грумантом, передал радиограмму:
В радиограмме не было сказано, кому она, от кого. Встречать пошли. На острове традиция: к пароходу, который везет новых полярников, выходит начальник рудника, все, кто свободен от работы; духовой оркестр.
Батурин прохаживался вдоль швартовой стены пирса, переваливаясь с ноги на ногу, поглядывал на палубу, молчал, выжидая.
