Именно здесь, возле бригадира навальщиков, Романов вспомнил приветливый взмах брезентовой рукавицей, подумал: слишком приветливым был этот взмах. Вспомнил ожесточенную занятость бригадира бутчиков; слишком демонстративной была эта занятость. Чалый терял рабочую независимость рядом с «начальством», для Остина такое присутствие было не в счет.
«Почему?» — подумал Романов.
Рядом опустился на колени, присел мастер смены Полисский.
— Извините, Александр Васильевич, — сказал он, задыхаясь. — Я не знал, что вы здесь… Бегал за порожняком… Бутчики закругляются, надо пускать врубовку — пойду посмотрю…
Романов отпустил мастера, смотрел на Остина, думал о Чалом:
«Почему?»
Вернулся в шестнадцатую лаву… Уже работала врубовка; подрезая угольный пласт, ползла медленно вверх по лаве. Лава наполнилась гулом электромотора, металлическим скрежетом бара — режущей части врубовой машины, — ухал подрубанный пласт, оседая. Ожила кровля свежие буты брали на плечи оседающую толщу верхних породных пластов.
Бутчики были уже на откаточном штреке, под лавой, собирали инструменты — собирались уходить на-гора. Чалый стоял на коленях между рельсами, надевал ватник; движения были усталые, неторопливые; лишь заметил Романова — переменился: движения сделались резкими. Романов насторожился, подошел к рабочим, опустился на рельс. Полисский заметил Романова, побежал на четвереньках от врубовки к штреку, спрыгнул на штрек. Чалый подвинулся ближе к Романову, вынул из нагрудного кармана куртки наряд, развернул, протянул руку навстречу Полисскому:
— Черкни, Виктор Михайлович… свою министерскую — пойдем отсыпаться.
Полисский сел на рельс рядом с Романовым, снял рукавицы, полез под борт стеганки за авторучкой.
— Ничего не имеете против, товарищ начальник? — повернулся Чалый к Романову; спрашивал, как бы соблюдая приличие перед старшим, а улыбнулся наигранно. — Нам пора на-гора…
На его сером от породной, угольной пыли лице с впалыми щеками обозначились побледневшие от усталости, пересохшие от жажды и холода губы; блестели белки глаз.
Полисский вынул авторучку.
— Охота вам топтаться здесь ночью, товарищ начальник, — продолжал Чалый, разговаривал, как человек, который сделал важное дело, хорошо знает, что и как сделал. — Когда в смене Виктор Михайлович, на участке шахтерский порядок.
Полисский открутил колпачок авторучки.
— Расход на нас в столовой оставили, — говорил Чалый. — Пошли с нами, товарищ начальник, — поделимся…
Он стоял, говорил так, что Романову было неприлично не смотреть на него; прилаживал поверх стеганки брезентовый ремень с плоским аккумулятором так торопливо, что неприлично было задерживать его и бригаду не то что на час-два — на минуту. Однако и в словах, и в движениях Чалого было что-то настораживающее.
Но, может быть, Романову все это казалось, потому что в эти минуты он думал о Чалом нехорошо?..
Полисский положил на колено наряд, занес авторучку, Романов посветил на измятый листок, наклонился: Чалый поставил два полуторных бута — выполнил три нормы за полторы смены.
— Конюшен[6] нет? — спросил осторожно Романов… и началось.
Полисский заерзал: всю прошлую смену бригада бутчиков работала с другим мастером… Рабочие застыли, кого в какой позе застал вопрос, смотрели все на Романова.
— Что вы, товарищ начальник? — поднялся на ноги Чалый, раздраженно толкнул аккумулятор по ремню — за спину. — Вы нас обижаете, товарищ начальник.
Полисский ерзал: он отрабатывал свои последние смены, и ему, наверное, не хотелось бы покидать остров со скандалом под занавес.
— Раньше бывали конюшни, — признался Чалый, тер шею голой ладонью. — Сейчас… Кровля не та, товарищ начальник. Сейчас: врубовка начинает работать — она, паразитка, и возле врубовки дышит. А в забутах… Да вы посмотрите: там и без врубовки боязно… А нам там же и работать. Нельзя. На свою голову можно…
— Я, Александр Васильевич, — продолжал ерзать Полисский. — Извините… бригада хорошая.
И Романов ерзал… Проверять буты теперь… не оберешься шуму и теперь и потом. Да и в лаву идти… когда начала работать врубовка: возле первых от штрека бутовых полос сыпалось с кровли, — не ровен час, мог и корж свалиться на голову. И отступать было поздно: груздем назвался уж…
— Надо бы посмотреть, — сказал Романов; прищурился, наблюдая за Чалым исподволь; говорил нерешительно.
— Да вы что? — вновь начал Чалый. — Виктору Михайловичу не доверяете?
Полисский встал; рабочие зашевелились. Поднялся и Романов: Чалый науськивал его на Полисского.
— Будем смотреть, — сказал Романов решительно.
— Мы полторы смены не выходили из шахты! — взвился Чалый. — Не жрали — старались: хотели, чтоб лучше!..
Рабочие зашумели. Большие навыкате глаза Полисского бегали, он старался не встречаться глазами с Романовым.
— Нельзя, Александр Васильевич: поздно, — сказал мастер. — Врубовку останавливать… ждать, пока успокоится кровля: не успеем вруб сделать и отпалить — навальщики первой смены останутся без фронта работы. Извините…
— А говорят, у нас художественной самодеятельности нет на участке, — сказал кто-то сзади Романова.
