— Ты еще мало каши съел, Афанасьев, чтоб копаться в таком, — сказал он, раскуривая свой неизменный «Беломор». — Станешь отцом — сам поймешь… Сейчас у тебя в голове одни абстракции…
Он бросил на стол изломанную папиросу, взял целую и принялся рассказывать об Оленьке, которая теперь закончила десятилетку и собирается делать сразу два дела: поступать в Ленинградское мореходное училище и ехать на Шпицберген.
По какому-то положению, существующему в Министерстве иностранных дел СССР, каждый гражданин СССР, родившийся за пределами страны, имеет право съездить за границу — в тот город, где родился, когда исполнится восемнадцать лет. Оленьке захотелось побывать на родине, но ей еще не было восемнадцати — она родилась осенью. Тотчас же после десятилетки Оленька не смогла получить разрешение на выезд: продолжает добиваться разрешения и надеется получить. Ей, однако, нужно думать и о будущем, — Юрий Иванович спешит домой, хочет отговорить дочь от несвоевременной затеи и заняться ее трудоустройством, так как теперь для поступления в специальные и высшие учебные заведения после десятилетки нужно иметь трудовой стаж. Но если Оленька все же приедет на остров — если Юрий Иванович не сможет отговорить ее, — он просил меня встретить ее и покровительствовать ей те несколько дней, которые она пробудет на Груманте.
Юрий Иванович уезжал 22 августа, в четверг. На палубе парохода на глазах его появились слезы. Перевалившись через фальшборт нижней палубы, он держал за уши Цезаря и целовал его — целовал полудомашнего, полудикого пса в губы. Пароход оторвался от пирса — Юрий Иванович разжал пальцы; боялся, что собака свалится в воду. Цезарь метался по пирсу как бешеный, выл и вновь — за кои годы! — залаял. Свирепо и жалко лаял пес, потеряв, казалось, рассудок.
На острове существует обычай: когда полярник возвращается на Большую землю, когда пароход отходит от берега, полярники бросают в воду старые башмаки — в знак того, что они не закаиваются еще раз приехать на Шпицберген. Юрий Иванович, лишь пароход отошел, бросил в бухту полуботинки. С высокого пирса полетел в воду Цезарь. Он не успел к полуботинкам — волны, поднятые пароходом, поглотили их, пока пес плыл к тому месту, где они упали. Цезарь барахтался на месте, потом его понесло струёй от пароходного винта.
— Вовка! — кричал Юрий Иванович, переходя вдоль фальшборта к корме. — Вовка!
Он впервые назвал меня по имени; я почему-то вспомнил лягушку, двух парней — дежурных электроподстанции и одного мерзавца, избитого этими парнями… А Юрий Иванович, в старомодном, но новом костюме с широкими штанинами, в новеньком габардиновом макинтоше, в шляпе, непривычный для меня в этой одежде, выкрикивал, его голос менялся:
— Вовка!.. Смотри!.. Тригонометрический столбик на Зеленой!
Течением относило Цезаря к пирсу, но он упрямо пытался преодолеть течение, все чаще бил передними лапами по воде, задрав голову, выгнув шею, стремился к месту, где только что упали и исчезли полуботинки; с парохода летела градом старая обувь.
Юрий Иванович не мог выпутаться из двух навязших ему на язык слов, голосом разнообразил их — голосом старался сказать то, наверное, что хранил до сих пор в сердце:
— Смотри!.. Вовка!.. Тригонометрический столбик!.. Я понимал его; я помнил в эти минуты и его рассказы об Ирине Максимовне, Оленьке, о Цезаре и войне, думал о том, что будет вечно хранить память сердца этого человека.
Течение ослабло, Цезарь поплыл на голос Юрия Ивановича, — пароход уходил, голос Юрия Ивановича делался тише.
— Вовка! — последний раз крикнул он; по широко раскрытому рту я скорее догадался, чем расслышал, что вслед за этим он крикнул: «Смотри! Тригонометрический столбик и спуск!»
А Цезарь плыл и плыл, все дальше уходя от берега, все больше отставая от парохода. Он был далеко, когда я заметил: его голова повернулась к берегу.
Потом Цезарь бежал по берегу, мокрый, с плотно стиснутыми челюстями, — летел вдоль бухты к мысу Пайла; за ним едва поспевала Ланда… Я знал: Цезарь будет бежать, не останавливаясь, до мыса Хееруде с террикоником новой баренцбургской шахты на нем, будет метаться, выть и лаять на крутом берегу, встречая и провожая пароход с Юрием Ивановичем, а возможно, и вновь плыть за пароходом.
Из Баренцбурга Цезарь возвратился лишь вечером. На Грумант он не пошел. Пес всю ночь рыскал по порту, окрестностям — искал. Лишь через день он появился на Груманте. Но на этот раз в фиорде не было ни серых, ни черных — чужих кораблей, Грумант не горел и не взрывался, — в поселке мирной, обычной жизнью жили знакомые — и приветливые, и ласковые люди. На этот раз, покинутому лишь одним человеком, Цезарю не пришлось убегать в горы. У него, как прежде, было определенное место для жизни, было много еды, была рядом подруга. Но… Цезарю недоставало чего-то.
