На следующий день Романов и Пани-Будьласка бросили вызов Батурину: спорт — это спорт, и начальник рудника в нем, как петух у будильника, — весь рудник знал о том, что главный инженер и заместитель по кадрам встретятся после работы — «матч состоится и при землетрясении». К концу рабочего дня Батурин написал приказ: «Запрещаю главному инженеру рудника Пани-Будьласка Е. Д. и моему заместителю по кадрам Романову А. В. встречаться в единоборстве как на ринге, так и за его пределами, в перчатках и без, в противном случае вынужден буду считать их действия как членовредительство в производственных условиях Крайнего Севера и обязан буду ставить вопрос перед трестом об освобождении вышеуказанных руководителей от занимаемых ими должностей за ненадобностью их на Груманте…»
Пани-Будьласка ввалился в кабинет начальника рудника — потребовал отмены приказа. Батурин накричал на него. Поругались.
— Валенок ты сибирский, — выпалил вгорячах Пани-Будьласка.
Батурин взял его за воротник и выбросил из кабинета.
Пани-Будьласка, поостыв, признался Романову:
— Все, старик. Теперь все до случая. Я на остров убежал от одного такого придурка… Я таких знаю. Сначала строгий выговор с предупреждением, а потом… Такие умеют выискивать случаи… чтоб придраться…
И случай пришел.
На Груманте подошли к концу запасы уголковой металлической полосы. Заботы о материально-техническом снабжении рудника лежали на главном. Пани-Будьласка отправил заявку на уголок в «Арктикуголь». Навигация заканчивалась, из Москвы ни уголка, ни полслова. Пани-Будьласка радировал главному инженеру треста раз, другой — Зайцев будто не видел радиограмм. До закрытия навигации оставались считанные дни: Груманту грозила опасность остаться без уголка на полярку. Пани-Будьласка составил радиограмму от имени начальника рудника, подсунул под шумок в общей нарядной Батурину — тот подмахнул. Радиограмму отправили Борзенко:
С радиограммой и надзорками в руках Батурин и Пани-Будьласка ринулись в порт. Под покровом полярной ночи, занесенный высоким наметом снега, прикрытый досками, тарой, лежал аккуратным штабелем уголок. Главный инженер треста из Москвы указывал хозяевам рудника на Шпицбергене, что у них под носом и где… Батурин набросился на Пани-Будьласку:
— Куда ты смотрел все лето, язви его, когда швырялся заявками?!
Главный повернулся к начальнику рудника.
— А куда вы смотрели, когда подписывали радиограмму?
Батурин онемел. Но лишь на мгновение.
— Ах ты, божий кузнечик! — взревел он и двинулся на Пани-Будьласку, замахиваясь фонарем. Споткнулся в глубоком снегу, упал, ободрал щеку об угол пустого ящика из-под консервов, барахтался в намете, рычал, поднимаясь.
Пани-Будьласка сказал в этот вечер Романову:
— Все, старик. Теперь все. Завтра приказ о строгом выговоре с предупреждением, а через неделю-две — «не соответствует занимаемой должности». Новый год я буду встречать на Урале. Все. Жаль только… жена перегрызет меня пополам — ей нравится здесь. Пошел я укладывать чемоданы…
Ни после Дня, конституции, ни после Нового года «строгого выговора с предупреждением» не было. Батурин лишь взял как бы шефство над главным: требовал отчета во всем, контролировал в мелочах. После объяснения с женой Пани-Будьласка старался работать так, чтоб Батурину не к чему было придраться — сутками не вылезал из шахты.
Отработка лав старого шахтного поля подходила к концу: лавы придвинулись к границе поля, пережимы следовали один за другим, перекрывая проходы врубовкам; появилась мощная породная прослойка, расслаивающая угольный пласт на две пачки — на лопату угля навальщикам приходилось скачивать лопату породы; заработки рабочих упали. Главный выбивался из сил: Грумант из месяца в месяц едва выходил на план по добыче. Пани-Будьласка работал на самоистребление, оглядывался на начальника рудника. А Батурин тем временем давил на новую шахту.
