Леночка вышла. Батурин закрыл дверь, но ручку не отпустил; пальцы сделались белыми, — предупредил:
— Я не хочу, чтоб ты уезжала! Шахту новую строим, старая эксплуатируется… и в больнице делается труднее с каждым днем. А ты… туда, где полегче?!
Новинская опешила.
— Не отпущу!.. Усвоила?.. Один хирург… на весь остров… Нет! И на Пирамиде, стало быть… нигде тебе лучше не будет, нежели здесь — на Груманте. Не от-пу-щу!
И Новинская вдруг поняла: это он, Батурин, предложил ее кандидатуру в ревизионную комиссию профкома острова. И почувствовала: она знает о Батурине что-то, в чем он сам не хочет признаваться себе, шагнула бесстрашно к нему, остановилась, едва не касаясь грудью; голову подняла, как тогда… в больнице — шея оголилась вырезом платья больше прежнего.
— Отойдите от двери — я хочу выйти.
Батурин не отступил; не только пальцы, сжимавшие ручку, но и запястье сделалось белым.
— И вот чего еще, — упредил он. — Мне не семнадцать лет… я начальник рудника… однако, и я живой человек. — Смотрел так, как смотрел, когда Новинская лишь вошла в его дом. — Порою и я не ведаю, чего делаю. Сама смотри… Усвоила?
Глаза его сузились.
— Отойдите — я выйду! — крикнула Новинская так, чтоб Леночка слышала в коридоре.
Кровь пульсировала в жилке над правым глазом Батурина. Он словно бы колебался какое-то мгновение. И — распахнул дверь с такой силой, что зеркало в прихожей едва не слетело с подставки — что-то загремело, — Леночка отскочила от зеркала.
— Вот так, — сказала Новинская и вышла, задев его грудью.
Дверь захлопнулась: с вешалки упали ушанка и одежная щетка.
Лишь на улице, под дождем, Новинская вспомнила вновь, зачем хотела выманить Батурина в клуб, что хотела узнать у него…
Да, она не хотела уезжать с Груманта. Она и прежде видела, как относятся к ней полярники: уважают, — знала, за что, и ей было приятно. Теперь же… после того как Батурин объявил ей благодарность, ее избрали в ревизионную комиссию профкома, после того, что сказал ей Батурин у себя дома… Новинская впервые почувствовала по-настоящему, что нужна не только детям, мужу, но людям. И поняла, что называется настоящим человеческим счастьем; хотелось жить еще энергичнее для людей… не вообще, а конкретных людей — тех, кто ее уважает и ценит.
Поняла она теперь и Романова. Впервые за все годы жизни с ним поняла. Да, она терпела его до сих пор, терпела потому, что любила: за то, что он не может существовать — хочет жить по-человечески… ищет неутомимо своего места в жизни — единственного на всю жизнь! — и не успокоится, она знала теперь, — пока не найдет. Именно это, а не что-то другое, заставило ее поехать вслед за Романовым на далекий северный остров; это же заставляет мириться… с неровным поведением Романова здесь, на острове. Да, он шахтер. Угольщик. Производственник. Его призвание — каменный уголь. Он становится талантливым в шахте. Нельзя мешать ему жить по-человечески счастливо.
Вот почему, лишь Романов возвратился из порта, Новинская поспешила к нему, даже не напомнила об обиде — ринулась объяснять, что ему теперь нужно делать.
— Ну… я не знаю, Санька. Если ты и этого не способен понять… Ведь он предлагает тебе место главного. Он просто мурло: и доброго дела не может сделать по-человечески. Не мути воду, Саня. Начальником участка ты работал в Донбассе. Возвращаться к тому, что было шесть лет назад… Ну посмотри мне в глаза. Ты ведь сам говорил тысячу раз: человек — не камень, человек меняется. Неужели ты думаешь, что Батурин и теперь относится к тебе, как относился? Ведь он сам предложил тебе поработать за главного. Он уже старенький: ему пора на пенсию. Ты же сам сколько раз говорил: «Человек не может не думать о том, что останется после него, когда он уйдет». А Батурин, хоть и мурло, тоже человек. Ему тоже хочется, чтоб о нем хорошо помнили… На худой конец, ты можешь и здесь получить место начальника добычного. Здесь ведь тоже замена на добычном. Я не знаю… бросать больницу, людей… бежать отсюда, когда здесь делается с каждым днем все труднее… Да, кроме всего прочего, у меня здесь и общественные обязанности — на Груманте. С этим тоже нельзя не считаться. А ты?.. Тебя все уважают здесь…
Романов стоял у окна, заложив руки в карманы, смотрел на поселок с единственной улицей, обозначенной огоньками электрических фонарей, обагренный красным заревом заката, молчал.
— У меня нет никаких сил с тобой, Санька, — возмущалась Новинская все больше тем, что Романов слушает ее молча, затылком. — Не верить человеку, когда тебе доверяют… такие дела. Ты же сам говорил, что такого… чтоб сразу «и выковыривать уголь из-под земли, и строить одновременно…». Саня…
Романов не повернулся к ней, не ответил.
