С новыми комнатами все вышло как нельзя лучше. Туда никто никогда не заходил, и там имелся вход снаружи, который Морган всегда мог открыть и закрыть изнутри. Несмотря на богатую меблировку, кровати там не было, зато в центре главной комнаты стоял большой диван. Через закрытые шторы в жаркую полутьму комнат пробивались тонкие лучи солнца. Моргану хотелось, сбросив одежду, кататься с Канайей среди диванных подушек, шепча ему на ухо нежные слова, но раздеться у него не хватало отваги. Что до маленького цирюльника, то он не обладал ни воображением, но страстью.
Морган пытался. Он целовал Канайю, часто гладил и ласкал его. Хотя цирюльник был слишком худ, чтобы выглядеть привлекательно, Морган говорил о своей к нему любви и постоянно улыбался, иногда – чтобы скрыть свое замешательство. Молодой человек выглядел озадаченным и только ждал следующих приказов. Похоже, он обладал рабской душой.
Постепенно Морганом стало овладевать отчаяние. Пару раз он едва не дал волю своему гневу, но и гнев в его случае вряд ли бы помог. Ни о какой близости, разрушающей расовые и классовые барьеры здесь, в отличие от истории с Мохаммедом, и речи не шло. Привязанность и любовь не были пунктами соглашения. Непросто желать того, о чем даже не говорилось вслух, а потому все, что им оставалось, относилось лишь к физиологии. Каждый раз, вспоминая то, что он только что делал, Морган чувствовал себя несчастным.
Он советовал самому себе прекратить бесплодное занятие, отправить Канайю прочь, запретить ему приходить. Со стыдом будет покончено, но полуденные часы вновь станут долгими и пустыми.
Но стыд, как он медленно начинал понимать, являлся неотъемлемой частью всего происходящего. Деградация обладала необоримой силой, и, как только заканчивалось одно свидание, мыслями Морган устремлялся к следующему. Утром, проснувшись, он сразу начинал задыхаться от вожделения, и ему казалось, что время, оставшееся до назначенного часа, тянется слишком медленно. Но ожидание оказывалось гораздо более волнующим, чем само соитие, которое заканчивалось, едва начавшись, после чего, ошеломленные, они лежали – еще вместе, но уже чужие друг другу. Довольно часто в подобные моменты перед мысленным взором Моргана вставал образ Сирайта. Сирайт жил именно такими сценами. Но Моргана они не окрыляли. Содомия в колониях – в этом не было и капли благородства.
Зависимость Моргана от ежедневных тайных встреч стала дурно влиять на его характер. Дух его пал, и ему стало трудно получать удовольствие от прочих сторон придворной жизни. Своими окнами дворец выходил во внутренний дворик, а потому свет в помещения почти не поступал. Все здесь было ориентировано на потребности религии, искусству же места не оставалось. Такая обстановка постепенно убивала ум, а в случае с Морганом это обрело и физические формы: совсем недавно он, как ни старался, был не в состоянии услышать звук собственных шагов, когда шел по коридору.
Морган решил, что ему на время необходимо уехать – иначе не спастись. В июле он взял десятидневный отпуск и отправился в Хайдарабад повидаться с Масудом. Приятная интерлюдия, не чреватая ни болью, ни удовольствиями. Когда же он вернулся, его ждали неприятности.
– Этот ваш цирюльник, – прямо заявил Бапу-сагиб, – вел себя как глупец. Никакого вреда он вам не принес, но мне говорили, что он хвастался в комнате Деолекра, что вы ему покровительствуете, а потом заявил: «Сагибу нравятся мальчики». Нельзя было так себя вести.
Магараджа проговорил это легким тоном, но ясно было, что он серьезно озабочен и способен на крутые меры. И когда радостный и ничего не подозревающий Канайя утром следующего дня появился в комнатах на первом этаже, Морган, сложив на груди руки, гневно посмотрел на него.
– Ты разговаривал обо мне, – сказал он сердито. – Ты обещал не делать так и нарушил обещание.
Юноша сразу же расплакался. Его раскаяние казалось несколько наигранным, но, возможно, было искренним. Моргану стало даже жаль его.
– Ну ладно, – сказал он сурово. – Но я не могу с тобой видеться несколько дней. Иди и больше так не делай.
Однако замять историю оказалось непросто. Деолекр-сагиб был индийским секретарем магараджи и недолюбливал Моргана. Кому-то он пересказал историю, рассказанную ему цирюльником, и новость разошлась по дворцу. Никто не выказывал Моргану неприязни открыто, но в некоторых лицах он заметил плохо скрываемое презрение. Его уже не так уважали, как прежде. И Бапу-сагиб подтвердил его страхи.
– Не обращайте внимания, – пытался он успокоить своего личного секретаря. – Они ничего не понимают в вашем деле, а объяснить этого не в состоянии никто.
Морган чувствовал, что злоупотребляет терпимостью правителя. С грустью в голосе он сказал:
– Как я сожалею, что не смог обуздать свои страсти так, как это делаете вы!
Он не собирался льстить Их Высочеству, но тот рассердился.
– Этому нельзя научить, – резко сказал он. – Когда вас не удовлетворяет та форма существования, которой вы следуете, вы находите другую, только и всего.
