– Что-то можно сделать?
Врач покачал головой.
– Очень немногое, – сказал он. – Болезнь зашла слишком далеко. Дело нескольких месяцев, а может быть, и недель. Мне очень жаль.
Казалось диким, что они обсуждают такие вещи, сидя в самой простой комнате, в самый обычный день. Даже Мохаммед, по-видимому, был не особо озабочен и самым внимательным образом застегивал свой костюм на все пуговицы.
Поэтому Моргану показалось вполне естественным осторожно спросить:
– А будет ли там… То есть будет ли он сильно страдать?
– Не обязательно, – ответил доктор.
Исчерпывающим этот ответ назвать было нельзя, и оглушенные его безразличием, друзья молча отправились в гостиницу. Каждый погрузился в собственные мысли. Через некоторое время Морган протянул руку и тронул Мохаммеда за плечо.
– Все это не имеет значения, – сказал Мохаммед. – Я думаю, он ничего не понимает.
– Наверное, ты прав.
– Он говорит, что это чахотка, но он ничего не понимает, – продолжал Мохаммед. – Мой врач в Мансурахе…
И он начал рассказывать о том, что говорил ему шарлатан, и в этой истории шел разговор о деньгах и много было надежды…
– Конечно, – сказал Морган, когда Мохаммед закончил. – Ты молодой, у тебя есть силы. Ты поправишься.
– Да, – ответил Мохаммед. – А если нет, это тоже не имеет значения.
Через три недели пришло время уезжать. Мохаммед проводил его до станции в Каире, и, пока они ехали в экипаже, Морган что-то рассеянно бормотал по поводу посылки, которую пришлет, где будут лекарства, одежда и консервированная еда. Так было проще – говорить о планах, но не о чувствах, и Мохаммед остановил его.
– Давай не будем ни о чем говорить. Разве что о том, что скоро ты увидишь свою мать. Передай ей от меня поклон. А когда увидишь миссис Барджер, тоже поклонись ей от меня. И когда увидишь Беннетта…
Мохаммед называл имена и семьи, входившие в жизнь Моргана, хотя сам никогда с ними не встречался.
На станции царили обычные хаос и смятение, но они нашли свой поезд. В купе стояла полная тишина, и в ее сердцевине двое задумчиво сидели рядом друг с другом.
Как ни странно, но им казалось, что расстанутся они еще не скоро.
Мохаммед мягко тронул Моргана за руку и, когда тот поднял глаза, сказал:
– Я тебя люблю. Больше мне нечего сказать.
– Да.
– Я выйду, помашу тебе оттуда.
– Нет, я тоже выйду, и мы попрощаемся на платформе.
Снаружи было шумно и людно, и Мохаммеда отвлек разговором кто-то из его знакомых, поэтому он не сразу расслышал то, о чем его попросил Морган.
– Что? – переспросил он.
Морган хотел как можно лучше запомнить лицо друга, а потому повторил:
– Сними очки.
– Зачем?
– Без них ты гораздо красивее.
– Нет! – раздраженно мотнул головой Мохаммед.
Почти сразу, как показалось Моргану, поезд тронулся, и ему пришлось бежать к своему вагону. Он выглянул из дверного проема, посмотрел назад, и только теперь его пронзила боль. Он знал, что уже никогда не увидит друга – разве что в своих воспоминаниях да на фотографиях. Но Мохаммед уже отвернулся.
Во время первой поездки в Лондон Морган столкнулся с Вирджинией. Он пребывал в угнетенном состоянии, никакой цели перед собой не видел, а потому с радостью согласился отправиться с ней в Хогарт-Хаус.
Ему стало много лучше после того, как он провел некоторое время с Вулфами в Ричмонде. Он пробыл дома всего пару недель, но уже почувствовал неприязнь к обычной английской жизни и оплакивал потерю, которую не мог назвать по имени. Он терял не только Мохаммеда, чья неизбежная смерть была, по сути, уже свершившимся фактом; он тосковал по Девасу и магарадже, а также по Масуду. Моргану на несколько мгновений показали тех «Морганов», которыми он мог бы быть, а потом лишили возможности ими стать.
Выразить отчаяние словами было невозможно. Страх отнял у него все силы – настолько, что он утратил способность говорить и писать. Вместо этого он произносил наполовину бессмысленные фразы о своей матери или Бапу-сагибе, а когда его спрашивали о жизни во дворце, единственное, что он мог вспомнить, были воробьи, летавшие по комнатам.
– Иногда я на них кричал. Один сел на электропровод и попался. Висел, пока не смог разжать лапку, а потом улетел.
Последовала минута тишины, во время которой все, несколько смущенные, смотрели на Моргана. Не желая того, Морган создал образ самого себя – маленькое беззащитное существо, подвешенное за лапку.
Это было самое трудное возвращение домой – труднее даже, чем когда он вернулся из Египта, с войны. Он замкнулся и отдалился от друзей. Люди привыкли к его отсутствию. Даже Лили оживилась только на мгновение, а потом вновь принялась рассуждать о чем-то предельно абстрактном да скорбеть по поводу своего ревматизма.
Его же собственные мысли витали далеко – в прошлом, а может, в каком-нибудь теоретически прозреваемом будущем. Морган чего-то ждал, хотя и не знал чего. Конечно же, Мохаммед умрет, но это ни на йоту не изменит английского бытия Моргана. Возможно, он думал о книге. Хотя, по правде говоря, не открывал ее уже несколько месяцев.
