Морисоны написали мистеру Султану Ахмед-Хану, который заказал им номера в гостинице, встретил на станции по приезде, а на следующий день пригласил на чай. Когда они спросили, как найти его дом, он заявил:
– Не волнуйтесь, я пришлю за вами слугу. Просто ждите.
Они просто ждали, но никакой слуга не явился. Вечером явился сам Хан со своей английской женой и спросил, что с ними случилось.
– Я пригласил своих друзей, и мы ждали вас. Почему же вы не пришли?
– Но вы же сказали, что пришлете за нами слугу.
– О да, я так и сказал. Но, поскольку все знают, где находится мой дом, я решил, что посылать слугу необязательно.
Моргана настолько очаровало это полное отсутствие логики, что он даже не рассердился. Где еще, кроме Индии, такое возможно? Это было подобно некоему откровению, хотя, что именно открылось ему, он так толком и не понял.
К определенному моменту набралось достаточно много того, что он не понимал, хотя по большей части это не вызывало отчаяния или злости, а скорее удивляло и развлекало. Тем не менее Голди явно страдал. Морган ездил с ним на холке раскрашенного слона к каким-то буддистским храмам, высеченным в гигантской скале, после чего они отправились на другую сторону скалы, чтобы посмотреть статуи обнаженных джайнистских святых. Статуи были чудесны и располагались по сторонам поросшего деревьями глубокого провала, на дне которого кипел водный поток. В определенном свете, если ты появлялся перед святыми неожиданно, они даже могли показаться живыми, словно сама земля исторгла их из своих недр, и, вероятно, именно эта мысль заставляла Голди передергиваться от отвращения и сутулиться, пряча лицо.
Морган видел, что, по большому счету, Голди не слишком радовался происходящему с ним. Он прибыл в Индию, ведомый энтузиазмом исследователя, и с живостью принялся за изучение страны. По пути он читал лекции, участвовал в дебатах и старался впитать в себя все, что видел. Голди верил в имперский проект, в то, что он называл цивилизующей силой социального прогресса. Но визит в Эллору пробудил в нем чувство беспокойства, нарастающее с каждым днем.
– Мы принадлежим греческой традиции, – сказал Голди Моргану. – А она никакого отношения к Индии не имеет. Посмотри на все это! Такое смешение религий, да еще в одном месте – что у нас с ними общего?
Они находились в узком ущелье, около повернутой лицом к деревьям огромной каменной фигуры, потемневшей от падающей воды. Довольно похоже на греческую скульптуру, подумал Морган, хотя и ненадлежащих размеров. Но он счел уместным не высказывать своего мнения. Вместо этого он сказал:
– Религия – это еще не всё.
– Но
– Перестань, – возразил Морган. – Я видел множество примеров тому, как белые и индийцы отлично ладят друг с другом.
– Где же, интересно знать?
Примеры, которые пришли ему на память, не слишком-то вдохновляли.
– Ну вот, например, мы с Масудом.
Голди мрачно посмотрел на него. Наконец он сказал:
– Самое плохое состоит в том, что англичанам индийцы надоели. Говорю без всякого удовольствия, но это так.
Странная фраза заставила Моргана замолчать, и разговор заглох. Но тема продолжала мерцать в уголках его сознания в течение нескольких последующих дней. Он всегда думал о Голди как о человеке, наделенном искусством повивальной бабки и способном выстраивать мостики между разными людьми и различными миропониманиями, и вот – в первый раз Голди потерпел неудачу.
Морган очень переживал то, что настолько расходится во взглядах со своим старшим другом, притом что обычно они отлично ладили. Морган видел Индию глазами Масуда, а потому все понимал не так, как Голди. Его в большей степени огорчали не индийцы, а собственные его соотечественники; ему не нравилось ни то, что сотворили в Индии британцы, ни то, кем они стали, пока делали это. Тем не менее у него происходили встречи и разговоры с некоторыми англичанами, кого он нашел удивительно просвещенными людьми.
И в отличие от Голди Морган чувствовал, какое неожиданное впечатление на него производят храмы, мечети и придорожные святилища. Причины, по которым он отвергал христианство, здесь были неадекватны. Через Масуда Морган кое-что узнал про ислам, но индуизм пока оставался для него тайной за семью печатями. Перед приездом в Индию он исправно штудировал кое-что по этой теме, но очень скоро обнаружил, что данными в книгах объяснениями ему толком не воспользоваться. Огонь и вода, дым и аромат, пение и звон колокольчиков, масло и кровь – таков был язык индуизма, чьи слова представляли собой физические реалии; язык стихий, который Морган надеялся когда-нибудь понять.
