Едва Морган прибыл в придорожную гостиницу, как его перехватил Саид, младший брат Ахмеда Мирзы, и отвез в самые красивые помещения из тех, что он видел в этой стране, – большой зал, разделенный надвое изысканными голубыми арками, одна сторона которого открывалась в сад, где деревья, казалось, ждали на пороге, чтобы вот-вот влиться в дом шумной толпой. Воздух был насыщен запахом цветов. Каждый день перед сном Морган выходил из дома и рассматривал его с противоположного берега искусственного прямоугольного водоема, полного рыбы. Вид напоминал Лоджию Ланци во Флоренции.
Свое жилище – небольшой домик во дворе – Саид делил с муниципальным инспектором и адвокатом, и на второй день по приезде Моргана они все вместе ужинали, курили кальян, беседовали, читали стихи на персидском, урду, арабском и греческом, а также обсуждали астрологию и недостатки англичан. Был ясный, спокойный вечер, и на мгновение Моргану показалось, что он вернулся в прошлое, во времена одного из своих первых визитов в Оксфорд, когда у них с Масудом все только начиналось.
Он немного знал Саида еще по Лондону, но с тех пор этот молодой человек стремительно вырос и возмужал. Он уже был мунсифом, судьей и младшим магистратом, и Морган несколько раз навещал его в суде, подолгу сидя в зале судебных заседаний. Там он смотрел, как местный хирург свидетельствовал по поводу совершившегося убийства, в то время как слуга, огромный, с голой грудью и скульптурной статью юноша, в котором слились воедино и идол, и человек, бесстрастно, словно одна из Мойр, Атропос, управлялся с веревкой, к которой было присоединено подвешенное под потолком опахало,
Моргану становилось все более ясно, что его роман мог бы взрасти на каком-нибудь из тех дел, что разбираются в суде. Такая идея отлично вязалась с его индийским опытом как таковым – большинство образованных индийцев, которых он здесь встретил, включая Масуда и его друзей, были адвокатами. С другой стороны, многие из его английских знакомых трудились на Индийскую гражданскую службу в качестве магистратов.
Морган чувствовал, что неплохо подготовился к работе над романом еще в Аллахабаде, когда ходил в суд и наблюдал, как во время сессий там председательствует Руперт Смит. Морган уже мысленно отметил для себя Смита как представителя определенного типа, но сейчас его заинтересовало и его окружение. Морган очень расстраивался от того, что две эти группы людей – лучшие умы из тех, что были рождены обеими нациями, живущими бок о бок в Индии, относились друг к другу подозрительно и с известным презрением. Индийцы чувствовали, что их недооценивают и этим обижают, а английские официальные лица говорили, что образованный индиец – словно капля в океане, а потому не значит ничего. Даже правосудие, похоже, раскололось на две части. И раскол, эта глубокая пропасть, пройдет через всю книгу. Две нации, два совершенно различных взгляда на мир, находились в неразрешимом противоречии друг с другом. Это было очевидно во всем. Конфликт существовал и в самом Моргане, и вокруг него, и он просился на чистый лист бумаги.
Дом уже неясно вырисовывался впереди – не только как идея, но и как приближающаяся реальность. Через неделю он сядет на корабль в Бомбее. Поскольку теперь на уме у него была Англия, он и в разговорах упоминал ее чаще, чем обычно, и это обстоятельство стало причиной взрыва.
Морган и Саид ехали верхом посмотреть находящуюся недалеко махараштрийскую деревню. Наступал вечер, и Морган маялся желудком, пострадавшим накануне во время банкета, устроенного в его честь. За два дня до этого он еще умудрился упасть с той самой лошади, на которой ехал, но, слава богу, сегодня животное не выкидывало никаких фокусов. Зато Саид был раздражен и, в очередной раз услышав из уст Моргана название его страны, не сдержался.
– Что вы тут, англичане, себе воображаете? – кричал он. – Что вы будете вечно нами править? А разве вы не ощущаете, что ваши дни сочтены? Убирайтесь отсюда, пока не поздно! Ваше правление закончится, и вы будете побеждены. Пусть это время наступит через пятьдесят лет, пусть даже через пятьсот, но мы выгоним вас отсюда!
Лицо его было искажено яростью. Весьма острый и довольно неприятный момент, который Моргану хотелось поскорее оставить позади. Через некоторое время они восстановили в разговоре более дружественный тон, но Морган думал:
