В лице Левенвольде вице-канцлер Остерман потерял союзника и друга, чего не скажешь о фельдмаршале – тот ненавидел весь клан ливонцев еще с польской кампании. Бирон же потерял соперника. Некоторых, внушающих опасение, поручалось оттирать негласно, как Корфа, например, коего заткнули на никчемное место в Академию, где он лишен влияния и не опасен. Но такого человека, как Левенвольде, унести могла только смерть, что, к счастью, и случилось. Отозвали было с дипломатической службы Павла Ивановича Ягужинского и сделали его кабинет-министром – Петров сподвижник мыслился противовесом изворотливому и коварному Остерману, но вскоре и Ягужинский скончался. Разделив конюшенное ведомство, герцог с императрицей решили, не обделив, еще более приблизить их обоих, но вот со смертью Ягужинского Волынский обскакал, ничего не скажешь, на целый корпус обошел на своих персидских скакунах Александра Борисовича и ныне – кабинет-министр. Бирон шибко рассчитывает на внутреннюю силу своего Артемия, видит в нем единственный способ держать в узде Анниного «оракула», но хитрый Остерман недаром вице-канцлер, он тут же пустился приударять за новоиспеченным соперником-соратником. Волынский в себе уверен – ведет себя так, словно всю жизнь был высокого чина и власти достоин, – наглеет с каждым днем и в ус не дует. Анне это нравится – он ей кружит голову своим петушиным наскоком.
Заметил ли перемены герцог, вот в чем вопрос? А если не заметил, то следует сделать так, чтоб заметил, – Волынский не Левенвольде, и, пока им не стал, надо помешать его росту. Во что бы то ни стало помешать!
И вот под литавренный бой закончились экзерциции, и казаки, спрыгнув с коней, повели их в последний круг по манежу. Артемий Петрович подлетел к барьеру и склонился в изящном поклоне перед императрицей. Затем он отбросил поводья подоспевшему берейтору и, прямо подойдя к Ее Величеству, свежий, дышащий полной грудью, глядя ей в глаза, горделиво произнес: «А ведь они хороши, не правда ли, Ваше Величество? Надобно сказать Куракину, пускай припишет к дворцовым конюшням, жаль отдавать таких красавцев в строй».
Александр Борисович улучил момент, приобнял герцога за локоть и, отметив, что тот по-прежнему пребывает в восторженном настроении, подпустил вполголоса: «Наш сегодняшний герой по праву получил должность покойного Левенвольде. Он старается во всем походить на своего предшественника, глядите – он галантен, как истинный царедворец, и прям, как непобедимый воин. Если все свои обещания он станет выполнять столь же скоро и точно, как и в случае с персидскими иноходцами, то, несомненно, вмиг прославится не только как устроитель конных заводов!»
Бирон утвердительно кивнул, но затем, видно, понял скрытый намек – улыбка сползла с его лица. Исподволь стал приглядываться к чересчур удачливому ставленнику. Кабинет-министр спиной почуял неладное, подвел Анну к герцогу и бросился улещать своего покровителя. Как ни в чем не бывало Александр Борисович включился в общий разговор.
Итак, семя посажено и пало на благодатную почву. Дальнейшее покажет, кто из них прав – Артемий ли Петрович, жестокоумный азиат, или воспитанный на европейских мыслителях, на чистых воззрениях Фенелона Александр Борисович. В этом-то вся суть их спора и заключается – оба по-разному видят российское будущее.
Князь Куракин вновь ощутил жгучий интерес к жизни – по природе он тоже игрок, но с другим, нежели Волынский, темпераментом – за одним столом им не ужиться, это было ясно обоим еще с давних пор. Князь постарался не выказывать проснувшегося внутри азарта, остался, как всегда, сдержанным, подтянутым, внимательным ко всем, только глаза чуть больше стали источать света – яростного, яркого, радостного.
