Вслед огню пришла незаметная ранее унизительная и беспросветная погорельская маета: трактирное житье, долги – бесконечная, неуспокаивающаяся, как зубная боль, долговая кабала. Стесненность в средствах отдалила от дворца – стихотворец Ее Величества не имел возможности даже одеться прилично роскошному придворному укладу. Как всегда, правда, немного выручил Куракин, да и Шумахер не обошел вниманием – распорядился выдать вперед академическое жалованье. Если учесть, что Академия деньги своим членам вообще платила крайне неохотно и нерегулярно и что большинству профессоров и адъюнктов и за тридцать шестой, прошедший, было недодано, то деловая поддержка Иоганна Даниила, официально называющегося теперь советником академической канцелярии, оказалась спасительной, и Тредиаковский почувствовал себя еще более обязанным своему старому охранителю и почитателю.
Во дворце теперь прочно угнездился академический стихотворец Штелин – сплетаемые им немецкие оды ласкали слух герцога и его окружения, Василию Кирилловичу заказывались только их переводы, что он исправно и совершал.
Деньги! Вот что требовалось для новой жизни. С отчаяния он решился самолично, на собственный страх и риск, издать переведенную книгу. Такого не знала пока молодая российская словесность, средства к печатанию обычно предоставляла типографии Академия наук, выплачивая творцу лишь малую толику дохода. Умерший в прошлом году великий Прокопович успел перед кончиной благословить сей давно замысленный труд; еще с Иваном неоднократно было говорено о пользе «Истинной политики знатных и благородных особ», сочиненной знаменитым дюком Камбрейским – Фенелоном. Иван, как и Роллень, особо выделял господина Салиньяка де Ла Мота Фенелона из всех французских литераторов, поэтов и философов. Мудрец из Камбре был великим педагогом, воспитателем и наставником праведной жизни; его фолиант – кодекс правил, руководств к честной жизни – несомненно должен облагородить российское читающее общество, спасти его от затягивающего омута злой, нечестной, лихой жизни, растекшейся по вельможным домам России, да и по всей России вообще. Иван и Тредиаковский возлагали на перевод надежды, уверены были, что книга вмиг раскупится и, вытянув из кабалы ее переводчика, послужит еще одному благому делу.
Но Иван книги не увидал – он умер неожиданно и мгновенно от второго горлового кровотечения.
Невесомая спинокрылая бабочка с невидящими глазками, обращенными друг в друга, – бесшумное небесное создание. Он вспомнил раз пригрезившееся у постели больного друга; не зря, видно, явилась ему она над залитым солнцем стрекочущим травником: Иван был благороден и беззащитен, красив душой, и добр удивительно, и щедр бесконечно к любому. Не стало бабочки, маленького мотылька. Вспоминая, он забывал, как упорен, настойчив и крут бывал Ильинский в жизни, – ему казалось, мягкая корпия слов заласкает и придавит горячую рану. Так Фортуна мучает, нашептывал себе Василий Кириллович постоянно. Моровая язва сперва, затем огонь, две близкие смерти – не к концу ли все катится? Ради чего? Где надежда?
Труд как подвиг, как лекарство, как слепящая повязка на глаза: в два месяца он перевел «Истинную политику»! И в августе просил у Корфа дозволения к печатанию тысячи двухсот экземпляров книги. Сто тридцать восемь рублей и девяносто с половиной копеек уплачено было типографии – к концу декабря долг подполз к тремстам рублям, что почти равнялось годовому окладу. Из академической кассы он вычерпал все возможное. На слезное прошение уплатить вперед пришел решительный, но вежливый отказ – тут даже Шумахер был бессилен. «Политика» раскупалась крайне плохо.
Он проиграл. По всем статьям проиграл. Феофан и Ильинский сошли в могилу, Адодуров, занятый выше сил и, кстати, не получивший жалованья за полгода и сам живший в долг, слабо годился в помощники и утешители, просить Куракина более было невозможно.
Марию с сыном он отправил в Москву к Сибилевым. Филипп только порадовался, звал в письме самого, но Василий Кириллович еще держался – одному много ли нужно, он пока надеялся, что начнут бойчей раскупать тираж. Помимо дел взвалил на себя архив Ильинского, готовил к сдаче в Академию, и если б не кредиторы…
Но они жали со всех сторон так, что не вздохнуть, даже самые доброжелательные начали роптать – шутка ли, столько денег задолжал. Тираж раскупался медленно, очень медленно, ничто не менялось к лучшему.
Вовремя приехал в Петербург милый сердцу Монокулюс, очень вовремя. Посланец отца Петра прибыл за экземплярами панегирика, что белгородский епископ сочинил на латыни в подношение киевскому другу своему отцу Рафаилу. Тредиаковский устроил панегирик печатать в академическую типографию, и теперь отец Андрей (или, по-прежнему, Алешка), уяснив бедственное положение своего ученого друга, настойчиво тянул в Белгород, расписывая красоты провинциальной жизни, обещал тишину для работы, книги из библиотек Киева и Харьковского коллегиума, прогулки, свободу.
