Но если веры нет в кабинет-министра, да и предчувствие дурное… Отдаваться, так человеку, которому веришь, перед которым душой не кривишь, которого не боишься. А он недавно поймал себя на том, что боится. Да и как по-иному – Артемий Петрович чужой, грубый, вельможный, надменный, жестокий, кроме домашних он не доверяет никому, словно чего-то опасается. На днях прибил слугу кулачищем до крови за то, что не успел кафтан отгладить. Раздражительный стал и оттого, странно сказать, и грозен и жалок, что ли. Ведь Адодуров за ним не на параде наблюдает: бродит по дому, места себе не находит, ругает всех, особенно Куракина, вздыхает: «Эх, система, система…» – кто б другой, а то – кабинет-министр! А с Александром Борисовичем дойдет, видно, у них до войны, давно еще Тредиаковский рассказывал, что и князь зуб на Волынского точит. Вот она, жизнь дворцовая. Один лишь ординарец, недавно в дворецкие произведенный, Васька Кубанец, и может развеселить хозяина, от дум отвлечь. Хозяйка его иначе как «наше лекарство» и не зовет. Но татарин не так прост, как кажется, на господской любви знатно наживается. Зато предан, как пес цепной, – вот уж кто поистине зол: глазки колючие, а кулак что свинчатка. Один другого дополняет – каков господин, таков и слуга. Власть неограниченная во вред Волынскому – резкий, не привыкший на пути отпор встречать, ранее книгами услаждавший свой сухой ум политика, рассуждения разлюбил, замкнулся в последнее время, ничто ему не мило, редко когда улыбнется, заговорит душевно, – видно, что-то всерьез его тяготит. Работой одной и спасается, а работы много – невпроворот, на то и должность такая.
Но и Куракин, к примеру, что в противовес себя мнит, и вовсе уж неприятен – балагур пустой, бездельник да бахвал. Выставляет себя книгочеем, ценителем музыки и искусств, но так только себя да императрицу ублажает, а дела никакого не делает, один, почитай, Василий Кириллович его за великого просветителя числит, да и то небось на словах.
Нет, нет, кажется, выхода из тупика. Как, не согрешив, сохранив честь, жить дальше? Как пользу принести и не сгинуть в безвестье – ведь избран же был он адъюнктом за умственные заслуги, без протекции, без родственной поддержки выделен из общей массы студентов. Когда это было – с той поры ни продвижения, ни стоящего дела. Одни обиды кругом. Лучше идти служить – пойдут чины, а науке – веры нет… Тридцать один год, тридцать один, а что он такое?
Забывшись, он пожаловался вслух, так что соседи оглянулись: «Ломовая лошадь, тяну себе лямку, и так до могилы. Тредиаковский – поэт, лавром увенчан, а я на задворках должен…»
Но подобным монологом никого в трактире удивить не мог, да и не рассчитывал. Самому же вдруг стало нестерпимо стыдно: он понял, в чем крылся секрет сегодняшней ссоры, – гордыня его замучила сверхмерная. Гордыня, а от нее и жгучая обида.
– Ах, Василий Кириллович, Василий Кириллович, по-прежнему люблю я тебя, – признался он опустошенному второму шкалику. – Но как же так, идти извиняться как мальчишке. Ведь уже не школяры оба… Не школяры… Да и заносчив ты стал, батюшка, заносчив, что и говорить. Да и я не сахар. Крах-то, вот он, подступает. Тсс! – Василий Евдокимович перешел на шепот.
Затем стремглав вскочил, бросил деньги трактирщику и выбежал на улицу. От водки шумело в голове, сушило губы и слегка покачивало. Лисья шуба в тепле размокла, мех висел сосульками. Снегопад прекратился.
Он шел по улице: длинный, худой даже в шубе, нарочито прямой вопреки выпитому, и походил он на несчастную, промокшую цаплю, задумчиво бредущую по бесконечному российскому болоту. Он не вышагивал, а именно брел, одиноко бороздя сапогами рыхлый и глубокий, уже прихваченный сверху морозцем снег.
Великочудная высота и глубина небес, распростертые по всему телу земли ленты дорог, объемлющие ее невероятную ширину и длину, провалы пропастей, сияющие ледниковые вершины и даже пустынный океанский придонный мрак – неколеблющаяся вечная взвесь мертвого вещества, – все это, столь разномерное, одному подвластно: абсолютному, непреложному, неутомимому Времени.
