От второго до седьмого декабря управитель аккуратно ждал на платформе, видел, как подъезжали поезда и убеждался каждый вечер, что все приезжие были незнакомы ему. От второго до седьмого декабря мисс Гуилт (мы возвращаемся к имени, под которым она более известна на этих страницах) получала его ежедневные донесения иногда лично, иногда письменно. Доктор, которому передавались эти донесения, читал их в свою очередь с невозмутимой уверенностью в правильности принятой предосторожности, до утра восьмого числа. В этот день раздражение от столь продолжительной неизвестности произвело перемену к худшему в переменчивом расположении духа мисс Гуилт, заметную для всех окружающих. Эта метаморфоза довольно странным образом отразилась такой же заметной переменой в обращении доктора, когда он нанес мисс Гуилт свой обычный визит. По случайности столь необыкновенной, что его враги могли бы подозревать, что это вовсе не было случайностью, в то утро, когда мисс Гуилт потеряла терпение, доктор в первый раз также потерял свою уверенность.
– Нет известий, разумеется, – сказал он, садясь с тяжелым вздохом. – Хорошо! Хорошо!
Мисс Гуилт с раздражением подняла на него глаза от своей работы.
– Вы, кажется, в необыкновенно унылом расположении сегодня, – сказала она. – Чего вы боитесь теперь?
– Обвинение в боязни, – торжественно отвечал доктор, – нельзя опрометчиво бросать ни на одного мужчину, даже когда он принадлежит к такой мирной профессии, как моя. Я не боюсь. Я, как вы правильнее выразились сначала, в необыкновенно унылом расположении духа. Я по природе, как вам известно, сангвиник и вижу сегодня только то, что без моей привычной наклонности к надежде я мог и должен бы видеть неделю тому назад.
Мисс Гуилт с досадой бросила свою работу.
– Если бы слова стоили денег, – сказала она, – увлечение болтовней обошлось бы для вас дорого.
– Что я мог и должен был бы видеть, – повторил доктор, не обращая ни малейшего внимания на слова мисс Гуилт, – неделю тому назад? Говоря попросту, я вовсе не так уверен, как прежде, что мистер Армадэль согласится без борьбы на условия, которые мои выгоды, в меньшей степени чем ваши, требуют поставить ему. Заметьте, я не сомневаюсь что нам удастся заманить его в лечебницу, я только сомневаюсь, окажется ли он таким сговорчивым, как я сначала предполагал. Что если он смел, упрям, – продолжал доктор, в первый раз поднимая глаза и пристально всматриваясь в мисс Гуилт, – что если он будет держаться целые недели, целые месяцы, как многие люди в подобном положении держались и прежде него? Что выйдет из этого? Риск задерживать его насильно в заключении увеличивается с быстро растущими процентами и становится огромным! Мой дом в эту минуту уже готов для приемов пациентов; пациенты могут появиться через неделю; пациенты могут поддерживать связь с мистером Армадэлем, или мистер Армадэль может поддерживать связь с пациентами. Записка или письмо могут быть вынесены из дома и переданы комиссионерам, наблюдающим за домами умалишенных. Даже когда дело идет о частном заведении, таком, как мое, этим господам стоит только обратиться к лорду-канцлеру за разрешением и, придя в мою лечебницу, и обыскать дом сверху донизу! Я не желаю смущать вас, я не желаю вас пугать, я не имею намерения сказать, что меры, принятые для нашей безопасности, не самые лучшие, какие имеются в нашем распоряжении, я только прошу вас вообразить, как комиссионеры войдут в мой дом, а потом представить последствия… последствия! – повторил доктор, поднимаясь со своего места и взяв шляпу, будто имел намерение уйти из комнаты.
– Вы хотите еще что-то сказать? – спросила мисс Гуилт.
– Можете вы высказать что-нибудь на это с вашей стороны? – возразил доктор.
Он стоял со шляпой в руке и ждал. Минуты две оба смотрели друг на друга. Мисс Гуилт заговорила первая:
– Мне кажется, я понимаю вас, – сказала она, вдруг снова став спокойной.
– Извините, – переспросил доктор, приложив руку к уху, – что вы сказали?
– Ничего.
– Ничего?
– Если вам случится поймать другую муху сегодня, – с горечью сказала мисс Гуилт, насмешливо делая ударение на слово «муху», – я способна оскорбить вас другой «шуточкой».
Доктор умоляюще поднял кверху обе руки с выражением покорности на лице и явно повеселев.
– Жестоко, – прошептал он кротко, – что вы не простили мне даже теперь этой несчастной ошибки!
– Что еще хотите вы сказать? Я жду, – проговорила мисс Гуилт.
Она с пренебрежением повернула кресло к окну и опять принялась за свою работу. Доктор встал позади нее и положил руку на спинку кресла.
– Во-первых, я должен задать вопрос, – сказал он, – а во-вторых, посоветовать принять меры необходимой предосторожности. Если вы удостоите меня вашим вниманием, я прежде задам вопрос.
– Я слушаю.
– Вы знаете, что мистер Армадэль жив, – продолжал доктор, – знаете, что он возвращается в Англию, зачем же вы продолжаете носить ваш вдовий траур?
Она отвечала ему без малейшей нерешительности, продолжая заниматься своей работой:
