Он перевернулся на живот и поплыл, загребая руками перед грудью, отталкиваясь ногами. Хотя волны были слабыми и он высоко держал голову, каждые двадцать взмахов ему приходилось останавливаться, чтобы отдышаться, сплюнуть воду, проверить направление. Было трудно сказать, приближается ли он к цели, или течение сносит его к западу от города. Если его протащит мимо стен, то выбросит на вражеский берег. Глубоко вдохнув, Григорий перевернулся на спину и снова начал сильно отталкиваться, держась под углом к усилиям прилива. Когда он посмотрел еще раз – руки и ноги уже пылали, – маяк был более-менее впереди. Ласкарь вновь рванулся вперед – и вскоре болезненно ударился рукой обо что-то твердое; ободрал плоть об одну из скал, о которых в мирные времена предупреждал маяк. Он подтянулся на камень, сопротивляясь усилиям течения оторвать его. Но прохладный ветер заставлял дрожать не меньше усталости, и вскоре Григорий снова сполз в воду.
Он лишился всех чувств, кроме тех, что помогали двигаться в воде и сплевывать ту, что затекла в нос. Ласкарь уже не был уверен в направлении и только надеялся, что придерживается выбранного и плывет к Фанару. Потом, когда он уже думал, что нужно просто развернуться в воде, принять ее объятия, нога ударилась о камень. Григорий посмотрел вверх и увидел над собой башню и волны, плещущие на берег, на котором она стояла. Последним усилием он рванулся к земле, коснулся ее, выбрался, не замечая острых камней. Отполз от воды туда, куда не доставал даже край прилива, и рухнул на песок.
Он мог бы отдохнуть там, уйти в тишину, которую едва не нашел под волнами. Но за каждой стеной следили, а этим утром, когда все надежды города были связаны с водой, – тем более. И потому Григорий не удивился, услышав голос, который спрашивал по-итальянски:
– Ты жив?
– Едва, – ответил он и снова закрыл глаза.
– Все кончено. Они расходятся.
Григорий вздохнул. Он почти заснул, несмотря на неудобный каменный угол, в который он вклинился, и непрерывные проклятия мужчин, стоящих рядом. Пока он смотрел, битва в Роге приобрела тот же характер, что и та, в которой он участвовал, – рой мусульманских судов вокруг немногих христианских с высокими бортами. Турки непрерывно пытались пойти на абордаж, христиане их отбивали. Григорий уже пережил это, причем совсем недавно, и не желал видеть это снова. К тому же он здорово устал.
Но крик Феодора – Григорий добрался до берега неподалеку от дворца, где стоял на страже старый лучник – заставил его собраться.
– Мы победили? – спросил он, протирая глаза.
– Как видишь, – ответил Феодор, – они больше никого не захватили. Но их флот по-прежнему удерживает Рог.
Григорий посмотрел туда. Корабли расходились, небольшие турецкие фусты и биремы направлялись к своим новым причалам на севере бухты, под укрытие береговых батарей, потопивших корабль Коко. Христианские суда разделились, генуэзцы и венецианцы шли к Константинополю и собственным гаваням.
Григорий присмотрелся, протер глаза, всмотрелся еще раз.
– А где галера Тревизьяно? – спросил он.
– Потоплена, два часа назад, – ответил кто-то из мужчин. – Да спасет его Господь.
Другие пробормотали схожие молитвы. Григорий только покачал головой. Коко был хвастуном и глупцом, город переживет его потерю. Но Тревизьяно, второй командир экспедиции, был одним из выдающихся венецианских капитанов, первым предложившим свой меч императору «ради чести Господа и всего христианского мира», как он сказал. И по всем отзывам, он с честью носил этот меч. Не только его земляки будут в серьезном смятении. Когда вражеские суда в Роге глубоко ранят надежды города, потеря двух кораблей воинов и этого храброго капитана сделает рану еще глубже. Григорий видел на лицах стоящих рядом мужчин то, что утром будет на каждом лице в городе: отчаяние.
Другая мысль всплыла, пока он закутывался в одолженный плащ. Ласкарь понимал, что это нелепо, но все равно посмотрел вдаль, на берег Галаты, куда шел вражеский флот. Берег был так близко, что Григорий мог разглядеть отдельные фигуры. Но нигде не видел шафранового плаща.
– Аллах присмотрит за тобой, друг мой, – пробормотал он, касаясь рукой лба, губ и сердца с мыслью об Амире.
Феодор уставился на него.
– Парень, ты превратился в турка? – раздраженно хмыкнул он. – Тебе следует благодарить Христа за спасение. Тебе следует призывать проклятия на тех псов-предателей, что предупредили врагов о нашем приближении – наверняка это тот сукин сын,
Крик, который пробежал по стенам, прервал тираду, заставив обоих посмотреть вдаль.
– Что ты там видишь, парень? – спросил Феодор. – Мои глаза не те, что раньше.
Корабли быстро расходились, каждый к своему причалу. Теперь Григорий заметил небольшую группу людей, сидящих на песке под охраной стражей с копьями и алебардами.
– Я вижу команды наших кораблей – тех, кто выжил, – сказал он.
Потом посмотрел дальше, привлеченный каким-то движением на хребте. С него медленно спускались всадники. Посредине виднелось приметное знамя с конскими хвостами.
– И я вижу султана.
