Хотя у него был статус человека императора, он не мог выказывать свое раздражение, тем более перед всеми офицерами капитана. «Проклятый венецианский хвастун», – подумал Ласкарь и сделал глубокий вздох.
– Капитан, – продолжил он более рассудительным тоном, – план предусматривал, что мы подойдем вместе, нападем вместе. Впереди восемьдесят с лишним врагов, и их защищает…
– В восемьдесят раз больше чести, а? – громко перебил его Коко. – Остальные скоро нагонят нас. И будут сражаться с врагом, которого мы грубо пробудили от сна… Нет! – Он возвысил голос и поднял руку, прерывая Григория. – Не советуй нам осторожничать, грек… или генуэзец? – с усмешкой произнес капитан. – Нам, венецианцам, это слово незнакомо. Мы…
Странно было смотреть в лицо человеку, а в следующее мгновение уставиться на обрубок его груди. Странным было и обращение звука и зрелища, ибо Григорий осознал, что должен был услышать звук пушечного выстрела прежде, чем увидит его результат. Его окатило кровью, как прежде брызгами, ему пришлось протереть глаза, и он вновь открыл их как раз вовремя, чтобы увидеть, как ноги подламываются и обрубок тела падает на палубу. Исключительно удачный первый выстрел турок разрубил Коко пополам и снес бо́льшую часть его офицеров. Потрясенный Григорий отвел взгляд от мертвых и умирающих и успел заметить новую вспышку на востоке. Этот выстрел был хорошо слышен, и Григорий бросился вниз, на доски, скользкие от крови и внутренностей, но ядро успело ударить в судно первым. Послышался громкий треск дерева, разрываемого каменным шаром. Григорий сообразил, что ядро выпущено с расстояния не больше двухсот шагов, определенно с берега. Это объясняло точность стрельбы – и огонек, который он видел на Башне Христа. Турки знали, что они идут, и хорошо устроили свою засаду.
Григорий почувствовал сквозь сырую палубу, услышал – судно разваливалось. Это подтвердили крики.
– Матерь Божья! – закричал кто-то. – Мы тонем!
Иисусе, спаси нас, мы тонем!
Григорий вскочил и оглянулся на судно. При вспышке следующего турецкого выстрела он понял, что случилось, –
И тут пришла другая мысль. «Амир!» Но мусульманин остался молиться на кормовой палубе, а
Как всегда, вода хлынула в щель на его лице. Ласкарь перевернулся на спину, выплюнул воду.
– Прокляни их, прокляни их всех! – громко плевался он, отплывая подальше. – Иисусе Христе, прокляни каждого капитана, который берет меня на борт, а потом пытается утопить!
Он глотнул морской воды и поперхнулся. «Если я выживу, – подумал Григорий, – то, клянусь святым Антонием, если мне куда-нибудь понадобится, я пойду пешком».
Среди бурлящей воды, где затонул корабль, появлялись головы других людей. Григорий не знал, насколько хорошо они умеют плавать, и потому постарался держаться от них подальше. Человек мог утопить других ничуть не хуже, чем себя самого; Григорий выучил это за свои два приключения.
Но куда ему следует плыть?
Вспыхнуло жерло другой пушки. Ласкарь развернулся в воде. Где же он – кроме того, что неподалеку северный берег Золотого Рога? Грек посмотрел вдаль, в противоположную от вспышки сторону. Он должен держаться примерно востока, ибо массивные очертания Константинополя, слегка подсвеченные восходящим солнцем, лежали за горизонтом. Григорий прищурился, сплюнул воду. Они шли по Рогу на запад, на веслах, под конец – тройным темпом из гавани Галаты. Значит, они могли доплыть…
Он искал во мраке – и нашел, или подумал, что нашел. Дальше, вдалеке от рассвета, на константинопольском берегу словно возвышался кусок тьмы. Фанар, маяк, пламя которого потушили, чтобы не давать указаний врагу. До него сотни четыре шагов, если мерить по земле. Течения в Роге всегда были опасными, но ближайший берег принадлежал туркам, и Григорий не для того вернулся в свой город и заявил свое имя, чтобы сейчас сдаться врагам. Рабство, самое меньшее. Но скорее всего смерть.
