Было трудно разобрать что-либо в мерцании факелов и блеске клинков. Потом Григорий увидел, как под ударами булавы пали разом двое его людей, включая молодого офицера. Булавой размахивал огромный турок, одно присутствие которого, казалось, делало галерею у́же и ниже, и Григорий почувствовал, что недалек переломный момент боя, когда одна сторона дрогнет, а другая погонит их прочь. Однако свистка еще не было, и он понимал, что греки должны держаться.
– За императора и Христа Воскресшего! – крикнул Ласкарь, бросаясь между своими людьми.
Они уже отступали, в мгновении от бегства, и Григорий легко вырвался вперед. Низко пригнулся, уклонился влево, пропуская мимо падающую булаву, способную вышибить ему мозги. Он не пытался блокировать булаву щитом – удар просто сломал бы ему руку. Вместо этого увернулся, почувствовав движение воздуха, выпрямился и вонзил кинжал в плоть ниже бородатого подбородка турка.
Великан рухнул, встряхнув землю. Этого было достаточно, чтобы сплотить греков; теперь уже дрогнули турки. Григорий отступил, а его люди с криками: «За Христа Воскресшего!» бросились вперед, тесня врагов. Он услышал стон, посмотрел вниз, увидел, как шевелятся в мольбе разбитые губы офицера. «Помогите», – шептал тот. Григорий колебался… и тут послышались они, ясные, пронзительные. Три призыва серебряного свистка.
– Пошли, – сказал Григорий, поднимая упавшего мужчину. Его люди тоже знали сигнал. Они дружно повернулись и бросились обратно. – Сюда! – крикнул Григорий, и один из солдат подбежал и закинул руку молодого офицера себе на плечо. Они побежали, волоча ноги раненого по земле.
Ярость последней атаки отбросила турок. Но уже подошли свежие солдаты, которых всегда держали наготове, и сейчас они бежали по галерее, ведущей прямо в город, который так старались взять. Это была гонка, и Григорий со своим помощником едва ее выиграли. В сербском туннеле было небольшое скругление, они повернули…
– Вниз! – раздался гортанный крик шотландца.
Григорий послушался – бросился на землю вместе со своей ношей, скользнув по грязи, которая стала жидкой от крови. В падении он извернулся, готовясь по команде вскочить на ноги. И потому видел, как Грант отвел руку назад и что-то метнул. Видел пламя, которое летело, будто хвост кометы по ночному небу. Григорий поднялся на колени и увидел, как снаряд – один из глиняных горшков – раскололся о землю перед бегущими турками. В следующее мгновение на грязь и одежду брызнула жидкость. Потом резко зашипел фитиль, жидкость вспыхнула, и туннель охватило пламя.
– Пошли! – крикнул Грант, помогая Григорию встать.
Грек, в свою очередь, подхватил стонущего офицера. Трое мужчин, спотыкаясь, отступали от визжащих турок; некоторые горели, другие пытались пробежать сквозь огонь. Но вдоль стен туннеля стояли люди Гранта, и когда троица проходила мимо, очередной минер поднимал и бросал глиняный горшок – не в турок, часть которых проскочила, но прямо в основания деревянных опор, которые держали потолок.
Грант сейчас ухмылялся пуще прежнего. Передав свою ношу двум солдатам, которые подхватили раненого, Григорий на бегу обернулся к шотландцу:
– Они не погасят пламя?
– Неа. Греческий огонь не затопчешь. Нужно чертовски постараться, чтобы его затушить, он распространяется и сжигает все. С водой то же самое – он будет просто гореть сверху. Единственное, что может сработать, – это моча. – Он рассмеялся. – Ты когда-нибудь пробовал мочиться, когда на тебя вот-вот упадет крыша?
– Греческий огонь?
– Да, – кивнул Грант. – Похоже, я все-таки открыл заново его секрет.
Они добрались до входа в свой туннель. Последние люди вернулись. Минеры и солдаты толпились в узком проходе, выбираясь наружу, и потому Григорий обернулся, выставив перед собой руки, без оружия, но готовый вцепиться в глотку любому преследователю. Но из дыма и пляшущего света никто не выбежал. А потом раздался грохот, разом оборвавший десяток криков. Из туннеля накатывалась волна пыли.
– Пошли, – сказал Грант.
Он схватил Григория за ворот, выдернул под каменную арку, захлопнул дверь и забил засов. Мужчины бросились к лестнице, упали на ступеньки, глядя на дерево. Что-то сильно ударило в дверь с другой стороны, но засов и прочный дуб устояли. Потом по краям дверной коробки, будто последний вздох умирающего, вырвалось облачко пыли.
– Я уцелею?
Лейла закатила под вуалью глаза. Если б она получала дукат каждый раз, когда ей в последнее время задавали этот вопрос, она могла бы забыть о состоянии, которое принесет ей манускрипт Гебера, и уйти на покой. Все началось, едва она поставила свою палатку в военном лагере. У солдат было мало иных тревог.
