– Ты думаешь, единожды увидев эти числа, я смогу когда-нибудь забыть их? – крикнул Сфрандзи. – Они отпечатаны здесь, – он указал на голову, – и здесь, – ткнул пальцем в грудь. – Может, для тебя, Феон Ласкарь, я старый дурак, но я могу прочесть погибель не хуже молодого и скорого вроде тебя.
Старик схватил посох, прислоненный к столу.
– Дай мне руку, – пробормотал он, ярость его угасла. – Пойдем и разобьем императору сердце.
– Ты похож на сороконожку, забравшуюся под мой нагрудник, – ревел Джустиниани, – когда я, посреди драки, не могу сдернуть его и раздавить тебя!
– Простите за такую докучливость, Командир, – ответил Григорий, – но вы сказали, что поговорите с императором…
– В те нечастые разы, когда я беседую с императором Константином, сын мой, нам приходится обсуждать кое-какие иные дела, кроме платы наемникам.
– Тем не менее вы обещали…
– Тем не менее? В задницу твое «тем не менее». Я обещал, что попробую, и я так и сделаю.
Огромный генуэзец уставился на него и продолжил с явной насмешкой:
– Прости меня, Зоран, если я немного отвлекся. Я пытаюсь вычислить, как спасти этот гребаный город от турок!
Григорий открыл было рот, но быстро закрыл его. Это был уже третий подобный разговор, и каждый – горячее предыдущего. Любые его слова вызовут только новый приступ гнева. Проблема заключалась в том, что Джустиниани больше не был простым предводителем отряда наемников, озабоченным только их благополучием. Когда он прибыл, его встретили не только приветствия такому сильному отряду подкрепления. Его обширный военный опыт заставил Константина немедленно назначить Джустиниани главнокомандующим всей обороны города и всех сил в его стенах. С этого момента поиск золота для выполнения обещания отошел на задний план.
Джустиниани поднял руки, и слуга повесил ему на пояс огромный меч.
– Амир, там еще дождь? – крикнул генуэзец.
Сириец у окна обернулся:
– Похоже на потоп, когда Нух собирал зверей. Подождем еще немного, и придется грести навстречу.
– Хотелось бы. Лучше палуба под ногами, чем огузок в седле.
Джустиниани пригнулся, чтобы слуга мог накинуть ему на плечи толстый шерстяной плащ, потом схватил со стола широкополую шляпу, нахлобучил себе на голову и обернулся к Григорию:
– Вот что я тебе скажу, Зоран. Я собираюсь встретиться с императором на стене. Если ты пойдешь с нами и будешь маячить в уголке, как потрепанный ворон, я могу улучить момент и попросить у Константина немного золота. Хотя говорят, что император беден, как мышь, он приказал, чтобы богатейшие жители города немедля передали ему половину своего состояния. Если они это сделали, в чем я сомневаюсь – у этих греков карманы длиннее бород, а руки короче членов, – тогда он, возможно, отыщет пару сотен дукатов, чтобы заткнуть твое карканье.
– Три сотни дукатов, Командир, – процедил Григорий сквозь зубы.
Он задумался. Ему очень не хотелось покидать казармы, не говоря уже об участии в такой встрече. Слишком многие рядом с императором – не говоря уже о самом Константине – знали прежнего Григория Ласкаря. И даже если кто-то сомневался в его измене, он по-прежнему был изгнанником, которому запретили возвращаться под страхом смерти. В то же время он знал, что, если не будет торчать на виду у Джустиниани, тот мгновенно забудет о нем. И он никогда не выберется из Константинополя с причитающимися ему деньгами. Поэтому Григорий вздохнул и кивнул:
– Я пойду.
– Хорошо! – воскликнул генуэзец, хлопнув его по спине; гроза миновала. – И раз уж тебе приходилось участвовать в нескольких осадах, не откажешь ли ты нам в любезности и дашь совет? За пару лишних монет?
– Если это позволит мне поскорее убраться из города, Командир, вы получите мой совет бесплатно.
– Христос милосердный! – Джустиниани пошатнулся и схватился за сердце. Потом выпрямился и взревел: – Энцо! Добудь этому доброму самаритянину коня.
Они скакали через сплошную стену дождя, в лицо били порывы северо-западного ветра. Но четверо всадников ехали из казарм генуэзского квартала через форумы Константина и Феодосия и дальше, и потому Григорий мог выглянуть в щель между капюшоном и маской и увидеть, как нынче опустился город. Только у трети домов виднелись какие-то признаки жизни. Сократившееся население ушло к морским берегам, заняв дома, где раньше жили состоятельные люди. За древними руинами стен первого императора Константина всегда лежали поля, деревни, виноградники. Но поля превратились в грязные пустоши, половина деревень была заброшена. Только когда они приблизились к великой стене Феодосия, стала видна жизнь: толпы рабочих ползали по одним камням, таская другие.
Привязав лошадей, генуэзец и его спутники поднялись по винтовой лестнице и через низкую дверь выбрались на площадку надвратной башни Харисийских ворот. Ветер и дождь, от которых раньше немного укрывали стены, ударил в полную силу, вынуждая мужчин одной рукой удерживать плащи и шляпы, а другой – упираться в зубцы.
– Ты когда-нибудь был здесь, рагузанец?
Джустиниани подошел ближе, но ему все равно приходилось перекрикивать ветер, воющий в зубчатой стене.
