Конечно. Отец впервые привел сюда их с Феоном под предлогом проверки непрерывных работ по починке стен; на самом деле, чтобы рассказать сыновьям о своей службе на валах во время великой осады 1422 года, когда к Константинополю подошел отец нынешнего султана, Мурад. Но этим не стоило делиться с Джустиниани.
– Нет, господин, – ответил Григорий и огляделся. – Потрясающий вид.
– Да уж, пожалуй. Не одна стена. Не две. Целых три. – Командир повел перед собой рукой. – Это самая высокая точка укреплений. Видите, как стена спускается к югу, а потом снова поднимается?
Григорий посмотрел на круто уходящие вниз стены и маленькие башни, которые поднимались к массивной полуразмытой громаде большой башни в миле отсюда. Генуэзец продолжил, следуя его взгляду:
– Это ворота Святого Романа, а та долина, – он махнул рукой вперед, – которая сужается к нам, зовется Месотихион. – Пососал нижнюю губу. – Из всего, что я читал и слышал, это место всегда было на острие атаки. И я не сомневаюсь, что таковым оно окажется и сейчас. Здесь, между Харисийскими и воротами Святого Романа, – наша ахиллесова пята. Здесь наше слабое место.
– Слабое? – присвистнул Амир. – Клянусь бородой Пророка! Я видал города, которые гордились бы всего одной такой стеной. Но три?..
– Да. Построенные тысячу лет назад. И все еще стоят, – заметил Энцо и покачал головой. – Как такое возможно?
– Потому что мы… эти старые греки знали, как строить, – пробормотал Григорий; он помнил, как отец описывал лежащее перед ними поле боя. – Они… безупречны.
– Ничто не безупречно в осадном деле, Зоран, как ты хорошо знаешь, – заметил Джустиниани, – но эти ближе всего к совершенству. Идемте же; дайте мне рассказать этому рагузанцу, что он упустит, если уплывет до сражения.
Придерживая шляпу, он повел остальных к бушующему ветру передней, открытой части площадки.
– Мы стоим на самой высокой со стороны суши, внутренней стене. Некоторые считают, что нам следует сражаться здесь, уступив остальное врагу. Я говорю, что они ошибаются.
– Почему, хозяин? – спросил Амир.
– По многим причинам – и вот главная. – Джустиниани протянул руку и без особых усилий отломил от зубца кусок камня. – За эти годы внутренние стены запустили сильнее всего. Эта башня еще не в самом плохом состоянии, однако сами видите…
Он раскрошил раствор между пальцев.
– Другие, по обе стороны, намного хуже. Однако на ремонт второй стены, – он указал вниз, – тратились больше всего. Ее башни меньше, но возвышаются над открытым пространством, которое они называют паратихионом. Поскольку до нее можно добраться, только если лезть в тот глубокий ров, а потом карабкаться на третью, самую низкую стену, этот паратихион – одно из лучших полей боя, которые я когда-либо видел. – Генуэзец наклонился над краем. – Отсюда наши лучшие лучники, арбалетчики и кулевринщики обрушат на них ад через головы защитников внешней стены. А тех немногих врагов, которые выживут, порубят на куски наши солдаты.
Григорий тоже посмотрел вниз.
– Да, превосходное поле боя, Командир. Завидую вашей удаче, – сказал он. – А где же ахиллесова пята?
Джустиниани снова пососал нижнюю губу.
– Снаружи. Они принесут ее с собой. Хотя нет, – фыркнул он. – Нельзя принести с собой пятку, верно? Но можно принести отравленную стрелу и выстрелить в плоть героя.
– Вы говорите об орудии, Командир, правда? – уточнил прямолинейный Энцо.
– Да. О пушке. Если доклады наших лазутчиков верны, мир еще не видывал такой пушки. Выкована дьяволами, чтобы плеваться огнем прямиком из ада.
Джустиниани наклонился в сторону и сплюнул сам по ветру; жирный плевок разбрызгался по каменной стене у них за спинами.
– У Мурада было несколько пушек, но это мальчишеские пращи в сравнении с тем, что, по слухам, везет его сын. Если он поставит ее там и будет стрелять по стенам, куда-нибудь между этой башней и воротами Святого Романа, снова и снова, день за днем, и наших усилий починить их за ночь окажется недостаточно… – Он покачал головой. – Тогда пролом будет становиться все шире и шире, а фанатики, которых он бросит туда умирать во имя него и Аллаха – а их у турок много, – будут идти и идти… – Откашлялся и снова сплюнул. – И рано или поздно даже лучшего поля боя во всем христианском мире будет мало.
– И что тогда, Командир? – Мальчишкой Григорий мечтал о сражении на этих стенах, как сражался его отец. – Молитвы?
– Конечно. Мы молимся о чуде. Господь располагает, как всегда.
Джустиниани поднял медальон Сан-Пьетро, который носил на шее, и горячо поцеловал.
