Хамза подошел к ястребу. Тот едва начал рвать свою добычу и потому легко отвлекся на свежее мясо цыпленка и был заманен на перчатку. Хамза засунул голубя в мешочек и, проскакав короткий путь до садка, посадил ястреба обратно на перекладину и убедился, что сокольник положил туда достаточно мяса. У Баз Намы есть время как следует наесться. Хамза подозревал, что теперь его не скоро отпустят в полет.
Он присоединился к вождям армии на соседнем холме. Как и у Эдирне, три месяца назад, все они спешились и собрались у большой ямы в земле. На ее дне, заклиненный бочками с землей, на деревянных катках лежал василиск. Хотя Хамза уже много раз видел эту огромную пушку, ее чудовищность не позволяла привыкнуть к ней. Все, что требовалось сделать, уже было сделано. В яме с чудовищем остался только один человек – трансильванский пушкарь, Урбан, как всегда покрытый грязью и сажей. Его глаза сияли на черном лице, как красный свет зажженного фитиля, который он держал в руке.
Хамза встал рядом со своим господином.
– Бальзам мира, – сказал он, протягивая мертвого голубя.
Мехмед взял тушку, секунду разглядывал, а потом поднял, чтобы ее видели все.
– Добрый знак, – сказал он громким ясным голосом. – Первая добыча. Но не последняя. И следующей ждать недолго.
Султан вытянул вперед руку, по-прежнему сжимая в ней птицу.
– Там, прямо перед нами, – императорский дворец. Он стоит в пределах Рима Востока. Красного Яблока. Легендарной Византии. Пришло время исполнить пророчество Мухаммеда, хвала ему!
Бормотание вокруг, восхваление.
– Настал час, назначенный Аллахом, милостивым и милосердным, и осмотрительно подготовленный. Никогда еще столько сынов Исаака не собиралось под этими стенами. Никогда еще они не приносили с собой средство растереть эти стены в пыль под ногами.
Он указал на лежащую в яме пушку.
– Пусть никто не дрогнет, ни один меч не вернется в ножны, пока знамя Пророка, слава ему, не взовьется над высочайшей башней. Пока муэдзин не призовет нас к молитве с минарета, который мы поставим в самом сердце Айя-Софии.
Султан потянулся к ножнам, выхватил меч, поднял его над головой.
– Пусть Константинополь падет! – крикнул он. – Аллах акбар!
Он резко опустил меч. Это был сигнал, которого ждал пушкарь. Урбан коснулся тлеющим фитилем казенника, убедился, что огонек пополз внутрь, и торопливо вылез из ямы. Все отступили на шаг – все, кроме Мехмеда. Тот стоял на месте, вновь воздев меч. И тогда раздался звук, пришедший из вспышки пламени и облака густого черного дыма, рев, который мало кому доводилось слышать, звук, способный, если такое возможно, пробудить мертвых.
Его услышала София в своем доме, в миле оттуда. Она поняла, что это, схватила испуганную дочь и зажала ей уши, но было слишком поздно. Его услышали люди перед стенами, и каждый воин огромной армии, от отборных янычаров до растерянных яйев, как бы ни был он яростен в бою, пригнулся от внезапного удара. Его услышали люди на стенах дворца, но не успели пригнуться, как огромный шар врезался во внешнюю стену, и земля содрогнулась.
Возможно, это был звук, способный пробудить мертвых. Но первый человек, погибший в Константинополе, был разорван на куски летящей каменной кладкой и потому не мог восстать. А смеющийся голубь, который все еще лежал в руке султана, не пошевелился.
Увидь меня, Турок.
Смотри, где я стою. На стенах, которые тысячу лет отражали все приступы. Ты заявляешь, что твои чудовищные пушки превратят их в песок. Ты кричишь, что, едва она будет здесь, твоя армия, бесчисленная, как песчинки на берегу, она сметет тех жалких немногих, которые осмелятся встать перед тобой.
Сказать ли тебе, чего ты не видишь? Ты не в силах заглянуть в мое сердце. Не в силах… потому что его доспехи лучше, чем мои. Оно укрыто уверенностью, которую не пробьет никакое оружие.
Ты сомневаешься? Тогда дай я расскажу тебе об этой уверенности, о том материале, из которого она сделана. Подобно раствору, скрепляющему эти стены, составленному из извести, песка и воды, моя уверенность состоит из трех вещей. Истории. Веры. Любви.
История нам не бремя. Она – наш штандарт с орлом, и, когда мы соберемся под ним, наша армия будет в сотни раз больше твоей. Мы больше не будем жалкими немногими, над которыми ты смеешься. Нас – легион. Хорошее слово, ибо это легионы прошли маршем от Рима, чтобы завоевать мир. И когда завоевания окончились, первый император, признавший Христа Воскресшего, пришел сюда. Пришел со славным прошлым первого Рима – и увидел его будущее. Константин дал городу свое имя. Но он мог бы назвать его Новым Римом.
Говорят, твой султан желает стать новым Цезарем, но разве он не видит, что Юлий стоит рядом с нами? Еще говорят, что Мехмед желает завоевать все, некогда завоеванное Александром, таким же молодым, как он. Но разве он не знает, что Александр был греком? Как и мы. Греки и римляне, вместе.
