Фонарь неожиданно погас, воцарилась непроглядная тьма, листок вырвался из его руки и умчался, а вслед за этим мощный поток воздуха ударил Армена в спину и швырнул оземь. Он успел обеими руками ухватиться за фонарный столб, казалось, весь мир обрушился ему на голову. В следующую минуту раздалось неимоверное громыхание, и невиданной силы буря яростно накинулась на Китак и стала рвать, крушить, топтать, ломать все на своем пути…
Потом установилась немая, неподвижная тишина, не слышно было ни шороха. Армен осторожно открыл глаза и удивился: он жив и может двигаться. Он точно пришел в себя после долгого летаргического сна и слабо улыбнулся: смерть осталась позади. Поднял глаза вверх: разделившись на две непримиримые армии, тяжелые тучи отступили и затаились в ожидании нового столкновения. Бледный луч света метался между ними, освещая то одну сторону, то другую…
Армен решил вернуться в Нижний Китак не по Кольцевой улице, а переулками и дворами. Всюду на пути он видел следы разрушительной бури, но то, что предстало перед ним на Большом перекрестке, поразило его и заставило остановиться. Там все было разрушено, развалено, разнесено. Щит с плакатом о новом законе валялся на цветочных клумбах, а сами клумбы превратились в мусорную свалку. Брусчатка мостовой была завалена вырванными с корнем небольшими кустами и обломанными ветками деревьев, четыре фонаря, освещавших перекресток, были разбиты вдребезги, и осколки стекла разлетелись по земле. Ласкавшее глаз ограждение, скрывавшее убожество Нижнего Китака, валялось на тротуаре, повсюду — принесенные ураганным ветром крупные комья земли, вся площадь была под толстым слоем песка и пыли…
Как это ни удивительно, Нижний Китак совершенно не пострадал, словно единственной мишенью недавно разыгравшейся бури был только Верхний Китак и всю свою ярость она направила на Большой перекресток. Но хотя буря и пощадила Нижний Китак, улицы и здесь были пустынны.
Подойдя к своему домику и открыв калитку, Армен услышал далекий плач и жалобные вопли. В вечерних сумерках со стороны степи приближалась какая-то темная точка. Она быстро перешла через реку и вскоре появилась на пыльной дороге. Это была та старуха в черном, которую Армен видел утром, когда она гнала в степь своих козлят. Возвращалась она одна, босая и растрепанная, и то и дело била себя по коленям, жалобно плача и причитая.
— Мои козлята! — кричала она. — Молния убила моих козлят!.. Что мне делать, что делать!.. Как жить без них!.. — Голос у нее сорвался, и она тягуче, нараспев стала вспоминать своих козлят: — Один был черный, как ночь, с красивой мордочкой, ах, с такой мордочкой!.. Другой был беленький, как луна, с беленькими ножками, ах, с такими беленькими ножками!.. А третий — с пятнистой спинкой, со звездочкой на лбу, с мягким хвостиком, ах, с хвостиком!.. Молния, молния!.. Зачем ты ударила моих козлят и меня сиротой сделала, зачем?.. Ах, что мне делать?.. Что мне делать?.. — горестно и бессильно мотая головой, плакала старуха, пока не охрипла окончательно, после чего стала хныкать, как дитя…
Поравнявшись с домиком, старуха тут же умолкла и, остановившись, как-то странно посмотрела на Армена.
— Через три дня я найду своих козлят целыми и невредимыми, — тихим, уверенным голосом заговорила она. — Я вытащу их из реки, они снова будут резвиться, бегать и прыгать, пастись на зеленой травке, под солнышком, под ясным светом…
Она резко сорвалась с места и, что-то ворча, стала удаляться, пока не слилась с густеющим сумраком…
Странное, похожее на страх чувство овладело Арменом: и уходя, и возвращаясь, он встретил эту загадочную старуху, его день начался и окончился ею… Он хотел войти в домик, однако удивленно замер на пороге: в нос ему ударила зловонная смесь винного перегара, дешевого приторно сладкого женского одеколона и пота. Повсюду валялись пустые бутылки, объедки, скомканные листки бумаги. Какие-то люди превратили его жилище в удобное место для разгульной пьянки, в притон. И вот ушли, оставив после себя грязь. Армен на мгновение представил жадный блеск их глаз, услышал их пьяный гогот и примитивно-пошлые разговоры, кряхтенье мужчин и похотливое хихиканье женщин — и сооруженный собственными руками домик показался ему навсегда оскверненным…
Молча и терпеливо он убрал и вычистил свое жилище, не без труда отыскал ведро, небрежно брошенное кем-то под изгородью, и пошел за водой. Услышав тихий, ласковый плеск ручья, он полностью успокоился: ну почему жизнь не может быть такой же естественной и понятной, как этот ручей?.. Он медленно и основательно умылся, почувствовал себя посвежевшим и очистившимся. Вытираясь, на миг словно увидел в темноте свое лицо — с навсегда окаменевшей улыбкой…
