Куда менее очевидной была необходимость такого оружия в кирасирских полках, ведь тяжелой коннице практически не приходилось нести аванпостной службы. Тем не менее в период подготовки к русской кампании Наполеон принял решение вооружить карабинами полки кирасир и шеволежеров-улан, приданных кирасирским дивизиям. «Признано, что кавалерии, имеющей кирасы, трудно пользоваться карабинами, – писал император военному министру в 1811 году, – тем не менее было бы абсурдно, если бы 3–4 тысячи этих храбрецов были захвачены врасплох на постое или остановлены на марше двумя ротами вольтижеров. Поэтому их необходимо вооружить (
В результате дивизии тяжелой кавалерии перед вступлением в русский поход получили карабин, носимый через плечо на пантальере. Однако, это оружие, столь успешно употребляемое гусарами и конными егерями, оказалось нерациональным для кирасир и улан. «Наполеон не был кавалеристом, – писал позже уже известный нам де Брак, – Для него кони могли нести любой вес, питаться где угодно и идти повсюду… Мы получили приказ вооружаться карабинами, да еще и со штыком. Таким образом, каждый из наших улан был вооружен пикой, саблей, пистолетом, карабином и штыком… Так мы отправились в московскую кампанию… Наши уланы, изнуренные от того, что были вынуждены почти всегда идти пешком, чтобы облегчить своих коней, уступили без труда совету здравого смысла, который подсказал им, что носить с собой целый арсенал было бесполезно и смешно, и потому они освобождались от половины этой опасной некавалерийской роскоши»[322].
Если вооружение тяжелой, а также пиконосной конницы карабином вызывало немало сомнений, то необходимость наличия пистолетов, будь то у кирасира, будь то у гусара или улана, была очевидной. Все французские кавалеристы эпохи 1-й Империи имели в обязательном порядке один-два пистолета в седельных кобурах. В большинстве своем это были пистолеты модели IX и XIII гг., но встречались и более ранние образцы, в частности, модель 1763 года, а некоторые из кавалеристов имели на вооружении даже пистолеты, изготовленные в первой половине XVIII века. Часто использовались и трофейные экземпляры. Были, наконец, и специальные пистолеты для жандармерии, для мамелюков и для генералитета. В общем же за годы империи поступило на вооружение около 400 тысяч пистолетов. Из них 300 тысяч – это пистолеты образца ХIII года, 80 тысяч – пистолеты образца IX года, оставшиеся 20 тысяч приходятся на прочие модели этого вида ручного огнестрельного оружия.
По своим параметрам пистолет, как нетрудно предположить, сильно отличался от ружья и даже от мушкетона. Естественно, что он был легче и короче: пистолет модели ХIII года весил 1,29 кг, его общая длина составляла 37 см. Но особенно разительно отличались его тактико-технические данные. Так, прицельная дальность стрельбы из пистолета была такой, что практики военного дела рекомендовали стрелять из него предпочтительно… в упор! «Для этого не надо тщательно целиться, – вполне здраво отмечает де Брак, – но нельзя, чтобы конец ствола касался тела врага, потому что пистолет в этом случае может разорваться и ранить самого стреляющего»[323]. Конечно, стреляли и с десяти, и с двадцати и более шагов, однако точность при этом была невелика. Необходимо также добавить, что при стрельбе с коня на рыси в 50 % случаев пистолет давал осечку, а на галопе – в 75 %![324]
Несмотря на это пистолет широко применялся. 400 тысяч использованных экземпляров говорят сами за себя. Как и карабин, он использовался, прежде всего на аванпостах, в патрулях, в разведках, в цепи стрелков. Однако в дополнение к этому кавалеристы часто использовали пистолет и в момент схватки. Де Брак советовал своим конным егерям прикрепить пистолет на длинном шнуре к притороченной к седлу кобуре. Тогда с саблей, подвешенной за темляк к запястью, держа пистолет в руке, можно было атаковать одиночных всадников врага. В случае промаха пистолет отбрасывался в левую сторону, а сабля перехватывалась в руку. Почему именно в левую сторону? Дело в том, что пистолет, когда он был один, носился в правой кобуре. Привязав его на длинном ремешке к этой кобуре, было бы неразумно бросать его рядом с собой, тогда, он повис бы очень низко и болтался бы под ногами лошади. Будучи брошен влево, он повисал достаточно высоко, ибо ремешок проходил поверх вальтрапа[325].
