Битва на берегах Березины стала поистине битвой наполеоновской Европы. Воины всех наций, составлявших Великую Армию, проявили здесь редкое мужество и самопожертвование, особенно это относится к корпусу Виктора, состоявшему, как уже было отмечено, практически полностью из иностранных частей. Всего же из двадцати тысяч солдат, реально принявших участие в бою 28 ноября, не более пяти тысяч принадлежали к французским полкам. Если же принять во внимание, что и в рядах «французских» полков примерно четверть солдат была иностранного происхождения, мы получим, что примерно 80 % из тех, кто заслонил своими телами переправы, были нефранцузами! Эта цифра полностью подтверждается сведениями по потерям в офицерском составе.
Согласно данным справочника Мартиньена из 753 офицеров и генералов, раненных при Березине 28 ноября[866], только 165 были французского происхождения, а остальные 588, или 79 %, были уроженцами всех стран наполеоновской Европы. Кроме баденцев, у которых были убиты и ранены 61 офицер, особо жестокий урон понесли швейцарские полки – 83 офицера. Наконец, ужасающие опустошения были в рядах 123-го линейного полка, потерявшего в этом бою 44 офицера голландского происхождения. Факт наличия очень высокого процента офицерских потерь, примерно 1 офицер на 13 солдат, вместо обычного соотношения 1 к 20–25, связан с тем, что в строю многих частей оставалась лишь горсть солдат. Так, 4-й линейный полк из корпуса Нея, согласно воспоминаниям его командира, в день боя 28 ноября состоял всего из трех взводов, один из которых был офицерским.
Итак, как мы видим, солдаты иностранных контингентов и иностранных полков в целом не только героически сражались бок о бок со своими товарищами по оружию французского происхождения на первом этапе кампании, но и сохранили свой боевой дух, несмотря на сам факт отступления и первые серьезные неудачи Наполеона.
Однако окончательная катастрофа Великой Армии в России не могла не отразиться на настроениях в странах наполеоновской Европы: «Печаль, вызванная этим огромным бедствием… в Голландии, Бельгии, Швейцарии, во всей Италии от Милана до Неаполя и от Венеции до Турина, даже вплоть до Иллирийских провинций… подготовила распад наполеоновской Империи на мелкие части. Ведь погибшие в России были главным образом немецкие, итальянские и иные генералы, офицеры различных наций, которые верили в звезду Императора и обеспечивали ему верность своих соотечественников; ведь это были чужеземные полки, которые он закалил в бою, артиллерия, которую он организовал, солдаты, которые научились выкрикивать на всех языках Европы “Да здравствует Император!” и рисковать своей жизнью за его похвалу в Бюллетенях или за крест Почетного Легиона»[867], – справедливо писал Альфред Рамбо.
Действительно, в бескрайних русских просторах погибла не просто армия, здесь погибла наполеоновская Европа. «Ее место готовилась занять другая Европа, она заявила о своем пришествии 30 декабря 1812 г. неожиданной изменой Йорка фон Вартенбурга»[868]. В этот день командующий прусским контингентом, намеренно отстав на марше от франко-польских частей Макдональда, подписал так называемую Таурогенскую конвенцию, согласно которой прусские войска объявлялись нейтральными. Хотя король Пруссии в ужасе дезавуировал демарш своего генерала и формально отрешил его от командования, остановить начавшийся лавинообразный процесс было невозможно – катастрофа Великой Армии резко изменила отношение к Наполеону в Германии. Конечно, в политике проигравший никогда не пользуется сочувствием, и от него отворачиваются его вчерашние друзья, однако эта в общем вполне закономерная реакция проявилась в Пруссии, где имелось более чем достаточно причин для недовольства наполеоновской системой, в особо резкой форме.
Начиная с января 1813 г. вся страна была охвачена националистическим подъемом, который был столь силен, что король под общим давлением и нажимом русских подписал 28 февраля 1813 г. договор о союзе с Россией. Отложение Пруссии от наполеоновской системы стало фактом бóльшим, чем переход одного из государств «Империи Европы» в стан ее противников – это было начало новой Германии и, более того, начало совершенно другого взгляда на мир.
