– Спасибо, но я не могу бросить всех, для кого пишу каждый день, – ответила я.
– Да что вы, это же ничтожные людишки! Здесь у вас будет обстановка и жалованье, которых вы заслуживаете!
– Ничтожные людишки? Боже мой, сударыня, эмоции на самом деле очень мало нужно для расцвета, но ей все-таки необходимо сердце. У вас-то оно есть?
Она уставилась на меня, ошеломленная непривычным для нее вопросом, и ничего не ответила. Я шагнула к ней и накрыла ее руку своей.
– Не стесняйтесь, приходите к моему столу, сударыня. Я напишу что-нибудь для вас.
Я покинула дом. Она так и сидела неподвижно, утопая в своей роскоши, и ее бедное сердце стучало в пустоте.
Однажды в мою дверь позвонила Рим Ханун. Я почти не виделась с ней после смерти Соломона и была рада встрече.
– У меня для тебя сюрприз, Луиза.
– Сюрприз?
Она протянула мне журнал «Базмавеп».
– Посмотри на седьмой странице.
Я лихорадочно листала страницы и вдруг увидела стихи, которые написала на смерть Соломона.
– Но как?..
– Он непременно хотел, чтобы я послала одно из твоих стихотворений в этот журнал. Он говорил, ты страдаешь оттого, что потеряла корни. Вот я и послала это.
Итак, спустя годы мое стихотворение вновь оказалось в журнале «Базмавеп»! Острое, как в детстве, волнение захлестнуло меня, и поток воспоминаний всплыл из моих глубин: «Смотрите, смотрите!.. – Твои слова теперь обойдут всю Землю…»
Соломон вернул мне целый пласт моей памяти, напомнив, что я армянка и должна этим гордиться. Я сохранила журнал и повсюду носила его с собой. Он привязал меня к моим корням.
Однажды утром ко мне пришла женщина, для которой я уже написала несколько писем. Я едва узнала ее с вылезшими на лоб глазами. Она вцепилась в меня.
– Идемте, умоляю вас, идемте… Моя племянница… На нее напал мужчина…
В ее мольбе звучало такое отчаяние, что я извинилась перед теми, кто ждал меня. Она потащила меня за собой по улицам Бейрута, опаленным солнцем, несмотря на утренний час. Во рту пересохло, и мне вдруг вспомнился другой переход, много лет назад. Я чуть не пошла на попятный. Наконец мы пришли к красивому зданию, оранжевый фасад которого был залит солнцем. Я поднялась за ней на третий этаж и вошла в большую квартиру, погруженную в сумрак. Тишину нарушал чей-то плач. Я последовала за женщиной в детскую, и печаль накрыла меня с головой. Девятилетняя девочка лежала на кровати, а мать сжимала ее безжизненную руку. Я не могла шевельнуться, не в силах отвести взгляд от этого такого красивого ребенка. Я почти утратила чувство реальности, укачанная волнами рыданий, от которых содрогалась комната. Горе сгустилось так, что, казалось, сердце земли трепещет и вот-вот разорвется. Словно наяву, я увидела другую девочку, она лежала на дороге изгнания и смотрела, как огромный мак накрывает ее всю целиком.
Я села рядом с матерью. Она подняла на меня больные глаза. Я сжала ее руку в своей, чувствуя, как ее боль разливается по моим венам. И я стала писать, потому что могла противопоставить безобразию мира этот единственный ответ. Я писала этой отравленной жизни, нашим сердцам, брошенным на костер, всем нашим мукам. Писала нашим отчаянным крикам, писала, чтобы эмоция, несмотря ни на что, возродилась из наших руин и перламутр наших жизней не был совсем погребен под обломками.
Я положила стихотворение на кровать.
Каждый год я получала письмо от Марии, и в этих письмах она молилась за меня. С каждым разом мне было все труднее дочитать письмо до конца. Я отвечала не сестре Марии, нет, но маленькой Марии с нежным сердечком, которое так лихорадочно билось в груди. Маленькой угловатой Марии в пустыне, той, что сжимала мою руку в темноте: «Я хочу к маме… И к Прескотту… Я хочу домой…»
Год спустя Муна написала мне, что Луна уехала от них, потому что хочет посмотреть мир. Она остановится на время у Селены в Италии, потом поедет дальше. «…Все решилось очень быстро, мы не могли предупредить тебя раньше. Ты знаешь Луну лучше нас. Ни Самиру, ни мне не удалось ее вразумить…»
