— Почему же тогда для тебя было так важно сохранить от всех в тайне мою подлинную личность? — спросила я, качая головой. Это меня удивляло. И даже иногда заставляло предположить, не он ли истинный крот. — Почему не хотел открыть это, если доверял всем?
— Потому что твое появление было последним предсказанием Теклы перед смертью Страйкера. Она знала, что-то. — Уоррен снова опустил голову на подушку, лицо его исказилось от боли. Чувство вины заполняло его, окутывало волной цвета горчицы, густой, как смола, с запахом, острым, как слезоточивый газ. — Не знаю, предвидела ли она его смерть и собственное заключение, но она взяла с меня клятву никогда не раскрывать твою личность, когда ты будешь найдена. И я не хотел нарушать свое обещание.
«Это имеет смысл, — подумала я, медленно кивая. — Если бы Грета раскрыла мою подлинную личность, вскоре об этом узнал бы и Тульпа».
— Ну хорошо, но я все равно кое-чего не понимаю. — Я показала на свою грудь, где недавно билось второе сердце. — Почему я перестала ощущать тебя здесь? Может, метка, которую дал Майках, выветрилась?
Уоррен отрицательно покачал головой.
— Как только я узнал, что ты идешь ко мне, тебе больше не было необходимости ощущать мою боль. Это только ослабило бы твою способность действовать. А тебе для предстоящего дела нужна была вся сосредоточенность.
— И поэтому ты все взял на себя, — прошептала я.
— Я был уверен, что ты не заставишь меня долго ждать. — Он пожал плечами, но в этом движении был целый мир боли. И мне захотелось снова убить Аякса. Заметив это, Уоррен сменил тему.
— А что ты думаешь о Текле?
Я не могла сдержать улыбку. Он был осведомлен о моем мнении. Со времени своего возвращения я почти все время, когда не сплю, провожу с нею, внимая ее рассуждениям о «придурках», которые гадают по ладоням или чайным листьям, вместо того чтобы взглянуть в небо. Я пыталась вслушиваться в ее лекции о планетах и домах, элементах и полярностях, меридианах и углах, но это было нелегко. Она часто использовала иносказание, имела привычку посреди разговора начинать что-то бормотать про себя и — что было особенно трудно — в начале каждого часа оплакивала смерть Страйкера. Я также ловила ее на том, что в самые неподходящие моменты она разглядывает меня, тревожно смотрит мне в лицо, как будто читает там что-то интересное и, возможно, опасное. Тем не менее она была мне очень интересна.
— Она рассказывает мне о моей матери.
Лицо Уоррена стало серьезным, он горько улыбнулся.
— Тут о многом можно рассказать.
— Ты… — Я помолчала и начала снова: — Ты считаешь, я когда-нибудь найду ее?
— Со временем. Если это будет безопасно. И если Зои захочет быть найденной. — Я уловила колебания в его голосе и приподняла бровь. — А пока я считаю достаточным, что ты нашла себя.
Я кивнула.
По-прежнему есть то, чего я не знаю, места, куда я не могу проникнуть — например, в компьютер Оливии, ее подлинный мозг, — но есть передо мной другие двери, открытые.
— Спасибо, — сказала я Уоррену. — За это. И вообще — за все.
Ответить ему помешало появление Грегора. Тот показался в дверях и помахал мне своим амулетом — кроличьей лапкой.
— Всякий, кто хочет перейти со мной, должен поторопиться. Моя смена через час.
Грегор выздоравливал быстрее Уоррена и уже вернулся к своему такси, сражаясь в Городе Греха со злом с помощью своих сверхъестественных свойств.
— Мне пора, — произнесла я и поднялась.
Уоррен знаком отпустил меня, помахав в воздухе рукой, как ни в чем не бывало. Как будто на его глазах несколько мгновений назад не было слез.
— До свиданья. Оливия, будь осторожна.
— Я всегда осторожна. — Подавив неожиданный приступ кашля, я улыбнулась ему от двери. — Увидимся по ту сторону.
Лас-Вегас, мой Вегас, имеет два лица. Есть неистовое карнавальное лицо «Полосы», гибкое, кричащее и яркое, принимающее сорок миллионов туристов в год и старающееся осуществить мечты каждого из них… за определенную цену. Но есть лицо маленького города в пустыне, пыльное, в морщинах старости, безыскусное, без всяких претензий и без потребности в них… лицо города, в котором я выросла. Одно — сплошной блеск, второе — нагота, но я вижу оба лица, светлое и темное, как одну большую чистую грифельную доску, словно голубую полоску неба, изогнувшуюся над долиной. Вы сами можете написать свою судьбу на этой безжалостной доске, и мне это нравится в моем городе. Я понимаю также, почему сюда приезжают другие, чтобы развлечься среди блеска и позолоты, шума и огней, разговоров, криков, пения и смеха, дыма и выпивки… и забыть обо всем, кроме кричащих стен казино.
