Но теперь всё изменилось: чужой человек, да к тому же враг, назвал вещи своими именами. Гнилая кровь не имела права ни на что в этой жизни. Единственное, что мог делать Николай, так это защищать юную герцогиню. Охранять её жизнь, пока убийства не раскрыты, а преступники не найдены.
«Я верну ей наследство и отойду в сторону, – пообещал себе Черкасский. – Выполню свой долг, а потом…»
Что «потом», додумывать не хотелось, тем более что фиакр остановился у дома на улице Гренель. Окна гостиной даже сквозь задёрнутые шторы подсвечивали мостовую. Несмотря на поздний час, Черкасского ждали.
«Смелей, – подбодрил он себя, – просто думай о чести и долге».
Дай-то бог, чтобы на это хватило сил, уж больно сопротивлялось его сердце железной необходимости! Николай отдал лакею шинель, а сам поспешил в гостиную.
В гостиной зажгли новые свечи, теперь огоньки переливались в хрустальных подвесках больших жирандолей и отражались в зеркалах. Орлова поставила один канделябр в три свечи на фортепьяно, а второй отнесла к камину, где на столике оставила свои документы. Она аккуратно разложила копии расчётов мэтра Трике. Теперь на полированной розовато-серой яшме столешницы лежало десять одинаковых квадратных листков. После того как подлинники отдали майору, фрейлина больше не возвращалась к этим записям, но сейчас решила освежить их в памяти. Генриетта за фортепьяно наигрывала какую-то простую, но очень трогательную мелодию.
– Что это, дорогая? – спросила Агата Андреевна, – прелесть, как хорошо…
– Мне тоже нравится, – отозвалась девушка. – Это английская песня.
– О любви, конечно?
Юная герцогиня чуть заметно смутилась, но подтвердила:
– Вы угадали. Только как? Ведь слов-то не слышали.
– Музыка подсказала. Здесь слова не нужны, да я бы их и не поняла, вы сказали, что песня английская, а я этого языка не знаю.
Чтобы больше не смущать и так порозовевшую девушку, Агата Андреевна вновь занялась своими расчётами, но толку от этого не прибавилось. Она никак не могла сосредоточиться. Да и какие могут быть цифры, если князя Николая до сих пор нет?! Страх в душе поднял голову, ледяной иглой уколол сердце… Правильно ли они сделали, подтолкнув Черкасского так близко к убийце? Или убийцам?..
«Не дай бог, он расшевелит осиное гнездо, подвергнет опасности и себя, и Генриетту», – размышляла Орлова, уже пожалев о своём вчерашнем согласии.
Можно было прощупать Мари-Элен как-нибудь по-другому. Расположение духа фрейлины стало хуже некуда, да и склонённая над клавишами голова Генриетты служила немым укором. Юная герцогиня настолько опасалась за жизнь и благополучие Черкасского, что, как ни старалась, всё равно не могла это скрыть. Господи, да скорее бы уж князь вернулся!..
Как будто прочитав её мысли, в гостиную вошёл Черкасский. Дипломатический вицмундир, о котором фрейлина как-то подзабыла, напомнил ей, что князь Николай кроме всего прочего должен заниматься ещё и делами службы.
«Неужто он не успел встретиться с Мари-Элен?» – засомневалась фрейлина, и её разочарование стало полным и безоговорочным.
– Добрый вечер, сударыни, – поздоровался Черкасский, и что-то в его тоне насторожило Агату Андреевну. Голос был подчеркнуто бодрым. Значит, дела плохи…
Генриетта захлопнула крышку фортепьяно и с тревогой уставилась в лицо князя.
«Ни дать ни взять, мать, оберегающая своего детёныша», – вдруг осознала фрейлина.
Это было не просто смешно, это было даже неприлично. Девушке нет ещё восемнадцати, а она защищает взрослого сильного мужчину. Мир перевернулся! Чёрт знает, что такое…
Но юной герцогине не было никакого дела до размышлений Орловой. Генриетта уже летела навстречу своему кумиру:
– Добрый вечер, Николай Васильевич! Ну что, удался ваш план?
– Не знаю, что и сказать. Я встретился с Мари-Элен, поговорил с ней несколько минут, а потом она выставила меня за дверь, – отозвался Черкасский и подчеркнуто равнодушно пересказал дамам свой разговор с мачехой. Он не смягчил ни одного слова и повторил все услышанные оскорбления.
«Да уж, не позавидуешь, – размышляла Орлова. – Но что хуже всего, сам Черкасский тоже согласен с приговором. Вот только напрасно, в его лице нет ни тени безумия, а ведь эта болезнь начинает проступать сквозь черты довольно рано, и того, кому предстоит потерять разум, видно задолго до трагического финала».
Глаза Генриетты заволокло слезами.
– Мачеха специально так сказала, чтобы уязвить вас! – воскликнула она:
Черкасский, будто и не услышав, продолжил разговор:
– Агата Андреевна, вы хотели узнать о характере графини. У меня сложилось о ней неоднозначное мнение. Всё как-то странно: если Мари-Элен контролирует свою волю, она кажется жёсткой и воинственной, но, когда вопрос выбивает её из колеи или дело выходит из-под контроля, эта женщина мгновенно теряется, как будто из неё выпустили дух. И тогда она становится обычной, ничем не примечательной и растерянной.
