А потом он опомнился, все стоят, замерев, у многих на глазах слезы. Скилл смотрит с любовью и тревогой, но лицо серое, как будто вырублено из гранита, а глаза запали в темные пещеры.
– Придон, – сказал он тихо, – садись на коня. Езжай. Ты заставил мужчин не просто плакать – рыдать! Я даже не знаю, что можно… больше.
Толпа распахнулась, Блестка вела коня. Придон поцеловал ее в щеку, одним прыжком вскочил в седло. Слегка кольнуло срастающееся ребро, но это все, что осталось от его ран.
Он вскинул руку в прощании, умный конь красиво встал на дыбы, помесил воздух копытами, грива развевается, а затем сам, без напоминаний метнулся в сторону городских врат. Ножны бога Хорса в седельном мешке, боевой топор и щит укреплены по обе стороны седла.
Почти у самых ворот он увидел Конста. Тот вышел навстречу, был он страшно худ, кости выпирают из-под сухой кожи, поперек груди огромный багровый шрам с безобразно вздутыми краями. Сукровица выступает крупными прозрачными каплями, зато глаза теперь не прячутся в глубоких впадинах, и Придон зябко повел плечами, заметив в желтых глазах по два зрачка.
Он наклонился с коня, спросил шепотом:
– Конст… ты человек? Конст ответил после паузы:
– Даже не знаю, как и ответить. Да и нужна ли тебе правда?
Придон выпрямился, щек коснулся жар.
– Прости, спросил глупость. Мы дрались с дивами, мы победили. Вместе вернулись, помогая друг другу. Ты лечил, как мог, меня и моего друга. Я вырвал тебя из рук врага, когда тебя убивали…
Конст взглянул исподлобья. У Придона появилось нехорошее предчувствие. Он предпочел бы, чтобы Конст не открывал рта, но тот сказал тихо:
– Не совсем так… Ты не понимаешь…
– Что я не понимаю?
– Меня не убивали. Придон вскрикнул:
– А что же с тобой делали? На тебе места живого не было!
Конст опустил голову. Пораженный Придон видел, как под его взглядом огромный багровый шрам стал белым, опустился, растекся по коже, и через пару мгновений на том месте, где был шрам, осталось чистое место с молодой кожей. Конст задышал с усилием, застонал, и Придон услышал, как хрустнули и соединились кости в левом боку.
Когда Конст поднял голову, со лба сползали крупные капли пота, глаза были страдальческие.
– Понял теперь?
– Нет, – признался честно Придон. – Ты умеешь заращивать свои раны. Ты волхв? Но ведь и волхвов убивают? Конст покачал головой:
– Я не волхв. И меня не убивали. Меня просто… наказывали.
– Наказывали? – воскликнул пораженный Придон. – Это что-то вроде родительской порки?
После долгой паузы Конст ответил несчастливо:
– Не думай, что вырвал меня из рук любящих родителей. Хоть меня убивать не собирались, но мне запрещали делать то, что я хотел делать. А для мужчины это равносильно смерти. Они уничтожали плоды того, что я копил сотни лет.
Придон дико посмотрел на Конста. На вид обыкновенный человек, разве что больше похож на куява своей изнеженностью, чем на мужественного артанина, но все же… как это – сотни лет?
– Так… кто ты?
– Человек, – ответил Конст невесело, – но тот человек, которых вы, новые, называете дивами. Хотя дивы… это… словом, дивы были давно. Еще до нас. А мы те, кто пришел на их земли и… чему-то научились у них… Придон, тебе надо ехать. Меня приютило твое племя, здесь добрые и чистые люди. Когда вернешься, я расскажу тебе больше. Да что там больше, расскажу все!
Аснерд долго смотрел вслед Придону. Солнце играет на литых плечах юного героя, в черных как смоль волосах прыгают искры. Он держится в седле красиво, чуть откинувшись назад, гордый, как артанин, красивый, как артанин.
Рядом часто дышит Вяземайт, взгляд его тоже не отрывался от удаляющегося всадника.
– У меня от танцев всегда вскипала кровь, – признался Аснерд. – Когда я смотрю на танцующих мужчин, на их гордые лица, на прямые спины и сильные руки, у меня у самого выпрямляется спина, учащается сердце. Я сам вот прямо сейчас на коня и с обнаженным топором в одиночку на все вражеское войско, что посмело… Но почему, когда смотрю на танцующего Придона, у меня закипают слезы?
Вяземайт спросил глухим голосом:
– Он что, так плохо танцует?
– Нет…
– Так почему?
– Не знаю, – ответил Аснерд сердито. – У меня от его песен, от его танца тоже выпрямляется спина и учащается сердце, однако… понимаешь, я же артанин! Почему ладонь рвется не к рукояти топора? Напротив, мне хочется разорвать свою собственную грудь, выхватить пылающее сердце… не знаю, то ли бросить к чьим-то ногам, то ли… Нет, не знаю! Слезы застилают взор, я только реву как дурак, вскакиваю и ухожу, чтобы не видеть, не слышать, не попадаться на глаза молодым. Стыд какой: увидят меня, старого дурака, ревущим! А я ж не просто старый и битый, тертый, я ж еще и военачальник!
Вяземайт долго молчал в неловкости.
– Какая-то магия, – сказал он невесело, – но я не знаю ее истоков.
Аснерд отшатнулся, глаза сверкнули сердито.
– Не знаешь?
– Не знаю.
– Кто из нас волхв?
– Не знаю, – ответил Вяземайт сердито. Он Отвел взгляд. – Не знаю!
Аснерд помолчал, рассерженно махнул рукой.
