Выступление поначалу показалось Травину скучноватым, но потом он втянулся — Утёсов лихо барабанил по клавишам, потом вскакивал, пел песни на русском и ломаном английском, между музыкальными номерами шутил, с одесским говорком рассказывал анекдоты и весёлые истории, к середине представления ресторанная публика частью переместилась в фойе, а для остальных стеклянные двери раскрыли пошире. Особенно веселил всех тромбонист, который после лирических мелодий падал на одно колено, протягивая зрителям свой инструмент. Песенные номера перемежались танцевальными, оркестр играл шимми и чарльстон, отдыхающие лихо отплясывали, особенно старались дамы. Среди танцующих была Малиновская, та веселилась вовсю с каким-то модно одетым кавалером. Травин перевёл взгляд на зал ресторана, там за столом, сидели Муромский, оператор Савельев и помощник Свирского по имени Гриша. Один стул был свободным.
— Пойду поздороваюсь, — сказал он Кольцовой, когда музыка на время стихла.
— Ага, — сказала та, пытаясь отдышаться, — а я ещё потанцую. Ты мне пока вина возьми.
Сергей кивнул, подошёл к киношникам.
— Привет, — сказал он, пожимая руки и усаживаясь на стул. — Что слышно?
На столе стоял графин с водкой, тарелка с тонкими ломтиками колбасы, каперсы, мочёные грузди и вазочка с чёрной икрой, Муромский резал свиную отбивную, Савельев ковырялся в рыбе с кусочками лимона.
— Я тебя искал, — тут же соврал Гриша, — съёмки в понедельник в двенадцать на вокзале, Свирский сказал, чтобы все были как штык.
— И я тоже?
— Конечно, будем снимать сцену вашего отъезда. Капиталист Риттер бежит, спотыкается и понимает, что уже никогда не увидит свою дорогую супружницу, а потом стреляется из пистолета. И его голова разлетается на тысячи кусочков.
— Так ведь такого в сценарии не было? — удивился Травин.
Гриша и оператор рассмеялись, а Муромский, который этого Риттера играл, поморщился и икнул. Всех троих уже слегка развезло от выпивки.
— Арнольд, сволочь, башкой сильно ударился, — сказал артист, — решил, так сказать, усилить впечатление. Целую сцену написал, где я на колени перед Варькой падаю и рыдаю. А у меня, между прочим, брюки не казённые по каменной мостовой елозить.
— И белогвардейцы там будут? — уточнил Сергей.
— Нет, но ты только ему эту идею не подавай, а то он и вправду после сегодняшнего утра слегка не в себе, — сказал Гриша, отсмеявшись. — Я его с трудом отговорил финал не переделывать, он уже готов был заново сцену снимать, мол, не может пролетарий Трофимов просто так на завод вернуться, должен организовать какую-нибудь коммуну беспризорников. А где я ему сейчас беспризорников приличных найду? Это ведь каждому по рублю если заплатить, никаких денег не хватит. Кстати, ты нашего Парасюка не видел?
— Кого?
— Счетовода. Уехал, понимаешь, в Минводы вчера в ночь с товарняком, а обратно не вернулся. Я ему телеграмму послал, — с гордостью ударил себя в грудь Гриша, — срочную. Теперь я, пока Свирского нет, главный. Предлагаю за это выпить.
Травин от водки отказался, взял в буфете бутылку Токая производства совхоз-завода «Гурзуф» для Колесниковой, и квас с пирогами для себя. Лена натанцевалась и теперь бегала с фотоаппаратом, снимая музыкантов и Малиновскую порознь и вместе. Артистка даже попыталась что-то спеть в микрофон дуэтом с Утёсовым, но голос у неё был так себе. Впрочем, публику это вполне устроило, им хлопали и вызывали на бис. Под конец джаз-банд сыграл модный фокстрот «Аллилуйя», для этого номера Утёсов где-то раздобыл тросточку и умело ей жонглировал. Кольцова отщёлкала два рулона плёнки, съела четыре трубочки с кремом и выпила бутылку до дна, а после того, как музыка утихла и отдыхающие начали расходиться, кто в ресторан, а кто по своим другим делам, выволокла Травина на улицу.
— Ты меня бросил, но я тебя всё равно ненавижу, — сказала она, поцеловала его, повиснув на шее, и ушла, гордо спотыкаясь.
Казалось бы, после такого бурного романтического вечера Сергей должен был проваляться в кровати до полудня, но уже без четверти семь утра он вышел на улицу в полотняных штанах и лёгких парусиновых туфлях на каучуковой подошве. Ночью прошёл небольшой дождь, который после засушливой недели почти без остатка впитался в землю, дорожное покрытие под лучами восходящего солнца быстро сохло. Травин потянулся, распрямляя позвоночник, и побежал.
