— Он у нас техником был, я тебе скажу, лучше техника я не встречал за войну, — за Травина отвечал Федотов. — Правда, в их авиаотряде я, считай, проездом был, но за это время успел убедиться. И вообще, он ведь не первый лётчик в семье, Олег Станиславович Травин, его отец, одним из первых российских асов был. Он с моим отцом знался и много рассказывал, да и потом общие знакомые нет да и посылали весточку, потому могу ответственно утверждать — Серж своей фамилии не посрамил.
Мурочка бросала на Сергея слегка заинтересованные взгляды, но телеграфист упрямо этого не замечал или не придавал значения.
— А я вот сейчас Юнкерс осваиваю. Точнее, мы с Машенькой, каждый понедельник или среду в Минеральных водах на аэродроме. Их там четыре штуки, тринадцатых, со четверга по воскресенье они почту возят, а с понедельника по среду на них курсантов учат. Ну и я на добровольных началах, так сказать, начальник авиашколы — мой старый приятель. А у Машеньки талант, всего семь раз в воздухе, а уже сама на посадку идёт, правда, с моей помощью.
— Юнкерс — машина серьёзная, — Сергей вытер рот салфеткой. — Там же два пилота и четыре пассажира помещаются?
— Именно так, — подтвердил Федотов, — ты представь, какая махина. Управление несложное, руля слушается отлично, мотор — зверь, но после бипланов, я тебе скажу, совершенно другое дело. Взлёт обычный, отрывается плавно, а вот когда на посадку заходишь, тут, брат, надо в оба смотреть, сам не сядет, чуть что, и в пике. Один глаз на высотометр, другой на землю, и чтобы не сваливался в стороны. Надо нам с тобой как-нибудь попробовать, да что там как-нибудь, айда в среду вместе на аэродром. Договорились?
Постепенно разговор ушёл от авиации к мирной жизни, Федотов принялся выяснять, как устроено телеграфное дело на Псковском почтамте, Мурочка должна была бы заскучать, но нет, тоже живо принимала участие в обсуждении, хотя, судя по всему, ни черта в этом не смыслила. На столе появился чайник, трубочки с кремом пришлись как нельзя кстати, Травин оставил их хозяевам, сам всё больше на варенье налегал. Когда на столе почти ничего не осталось, настенные часы показывали половину пятого. Сергей поднялся, прощаясь.
— Подожди ещё минутку, посоветоваться с тобой хотел, — Федотов не стал настаивать на продолжении вечера, он осоловел от выпитого спиртного и беспричинно улыбался, — ты же в таких делах человек опытный.
— В каких?
— Да понимаешь, какая штука вышла. Ты ведь Мишу Абрамовича знал, кажется, да это ведь брат Всеволода, который с Шаховской разбился, помнишь? Должен слышать об этом случае, перед войной все говорили. Миша в вашем авиаотряде служил в пятнадцатом, потом его в Гренадёрский корпусной авиаотряд перевели.
Травин кивнул, стараясь не морщиться. Лицо Абрамовича появилось в памяти и пропало.
— Вот ведь штука какая, он сейчас во Франции живёт и в журнале германском публикуется на тему авиации, мне статья его на глаза попалась, а там адрес парижский. Так я ему телеграмму отбил, он ответил, я ещё одну. Ну и вызвали меня в ГПУ, мол, так и так, чего это ты, товарищ Федотов, с заграницей переписываешься? Я, конечно, всё рассказал, как есть, что боевой товарищ бывший, обещал так больше не делать, мне пальцем пригрозили, и на этом всё. Ты вот почтовый начальник, скажи, это нормально?
Телеграфист не к месту рассмеялся.
— Во-первых, ты по инструкции не только Наркомпочтелю подчиняешься, но еще и ОГПУ, а точнее, специальному отделению, и все подозрительные телеграммы, в том числе свою, должен им с описью предоставлять. А во-вторых, у нас почта на границе, — серьёзно сказал Сергей. — Там бы тебя за такое не просто отругали, могли бы и запереть надолго, мало ли в телеграмме какой шифр. Сейчас международная обстановка сложная, если хочешь и дальше переписываться, ты у того сотрудника, что тебя вызывал, визу на телеграмме получи и только тогда посылай. А лучше по-пустому не пытайся.
Мурочка бросила на Федотова тревожный взгляд, видно было, что она о телеграфисте беспокоится.
— Как же так, — сказала она, — просто безобидная телеграмма, ничего серьёзного. Так ведь, Витя? Почему ты мне не рассказал?
— Пустяк потому что, не хотел расстраивать, — признался Федотов. — Да и не было мне ничего за это, только пожурили, и всё. Машенька, ну правда, не стоит беспокоиться.
В семь вечера действие алкоголя немного спало, у Федотова разнылись ноги. Доктор утверждал, что это замечательно, значит, нервы реагируют и могут восстановиться, но терпеть боль часто было невыносимо. Мурочка накапала Федотову из большой склянки лауданума. Опий в сочетании со спиртом подействовал успокаивающе, телеграфист сонно зевнул, попытался приложиться к Машиной руке, потом свернулся на кровати калачиком, как был, в одежде, и уснул.
