— Товарищ, — сказал толстячок высоким голосом, — за гостиницу не уплочено. Двадцать три дня, номера по пятнадцать, десять и восемь рубчиков, итого семьсот пятьдесят девять пожалте, к этому плата за ресторанное обслуживание, сто восемнадцать рублей сорок копеек, и за мыльные принадлежности — четыре рубля с полтиной. Итого восемьсот восемьдесят один рубль девяносто копеек извольте внести в кассу гостиницы.
— Но я этим не занимаюсь, позвольте, у меня есть счетовод, он должен расплатиться. Я режиссёр, человек искусства, я снимаю картины, а не номера.
— Если вы говорите о товарище Парасюке, то он исчез.
— Как исчез?
— Растворился, — толстяк всплеснул руками. — Я говорил с ним вчера перед его отъездом, и он клятвенно обещал выдать деньги сегодня до десяти утра. Уже в седьмой и окончательный раз, между прочим. Но его комната пуста, в гостинице он со вчерашнего дня не появлялся, ваш счетовод — сбежал.
— Хорошо, — Свирский порылся в кармане, — я заплачу за свой номер, надо же мне где-то жить.
Режиссёр достал пачку денег, собираясь пересчитать, но толстяк выхватил их у него из рук.
— Шестьсот восемнадцать, — торжественно сказал он, пошелестев бумажками. — Итого пожалте двести шестьдесят три целковых и опять же девяносто копеек.
Возле лифта собрались люди, они с интересом смотрели на происходящее, переговаривались и тыкали в режиссёра пальцами. Гриша деликатно отошёл в сторону, делая вид, что он здесь совершенно не при чём. Свирский чувствовал себя отвратительно. Нога болела, голова раскалывалась, хотелось помыться и выпить коньяка, но доступ к номеру закрывал директор гостиницы.
— Я телеграфирую, и мне пришлют деньги, — выложил режиссёр последний козырь, — это какое-то недоразумение.
— Вот когда вышлют, тогда и поговорим, а пока что, товарищ, извольте обождать. Николай! Николай, где милиция?
— Сейчас бегут, Борис Леонидович, — швейцар вытирал красное лицо платком и отдувался, — аж в Цветнике поймал.
— Где мошенник?
Вслед за швейцаром появился милиционер, на его вопрос толстяк ткнул коротким пальцем в Свирского, и начал объяснять, тряся бумажками и квитанциями. Постояльцы гостиницы смеялись и подбадривали служителя закона. Унижение длилось пятнадцать минут, пока милиционер составлял протокол и записывал свидетелей, потом режиссёра вытолкали на улицу. Гриша всё это время держался в стороне, и только у входа перехватил ручки коляски. Водитель Фиата закурил папиросу, на его лице было написано презрение. Он тоже стоял внутри и всё слышал.
— Со мной расплатятся? — уточнил он.
— Ты получил позавчера аванс, — напомнил Гриша.
— А остальное?
— Получишь потом.
Водитель пожал плечами, и распахнул дверцу.
— Я буду жаловаться в профсоюз, — на всякий случай заявил он, — это безобразие.
Свирский перебрался в автомобиль, Гриша полез было за ним, но режиссёр его остановил.
— Беги на почту, и телеграфируй в Севзапкино, пусть вышлют остаток. Срочно!
Гриша кивнул, и убежал. Режиссёр пересчитал оставшиеся деньги, радуясь своей предусмотрительности — в другом кармане лежали ещё двести рублей.
— Поехали, — скомандовал он шофёру, — ноги моей больше не будет в этом клоповнике. Давай, сейчас повернёшь направо, на Карла Маркса, и снова направо на Красноармейскую, остановимся там.
Травин расстался с Кольцовой на углу Карла Маркса и Красноармейской, они договорились встретиться утром, когда Сергей сходит на почту за журналом и ещё раз поговорит с Федотовым. На первом этаже за конторку вернулась дама с веером, она листала журнал и неодобрительно посматривала в сторону Гриши Розанова, помощника Свирского, который курил, сидя у окна.
— Привет, — поздоровался с ним Сергей, — ты чего такой смурной?
— А, это ты, — Гриша вяло пожал протянутую руку, — точно, ты тоже здесь живёшь.
— Что значит — тоже?
— Теперь и Арнольд Ильич сюда перебрались, вышибли его из Бристоля.
— За что это? — Травин сел рядом, тоже достал папиросу, от Гриши несло водкой.
— Да Парасюк, сволочь, за гостиницу не расплатился, и исчез. Свирский меня на почту послал, за деньгами, а сейчас ответ из треста пришёл, что они две недели назад все деньги до копеечки по смете переслали. Это ж сорок тысяч рублей.
Травин присвистнул.
— Так чего, Матвей Лукич ваш, в бегах за растрату?
— Ага, следователь сейчас должен прийти, Ильич рвёт и мечет, уже коньяком налакался, гад. С тобой тоже не расплатились?
— С этим всё в порядке, отдали полностью ещё позавчера, — улыбнулся Сергей, вспомнив, как сам себе отсчитал зарплату, — а когда Лукича видели в последний раз?
— Да Савельев говорит, что Парасюк вчера днём уехал вместе с Малиновской, но должен был вернуться, он их отъезд камерой снимал фотографической, говорит, две катушки отщёлкал, хвастался, что только одна карточка плохо вышла. Я звонил на карьер, там сказали, вечером вчерашнего дня отбыл обратно, в Пятигорск, на извозчике. В гостинице нет, номер пуст. Я в банк, там говорят — снял этот подлец все деньги подчистую ещё десять дней назад. Бегом снова на почту, а там тоже шиш. Получается, он только с Малиновской расплатился и аванс выдал, а остальные то где? Где, я тебя спрашиваю?
