Вике казалось, что её сердце разорвётся сейчас от тоски и грусти, которыми был наполнен его голос. Ей хотелось плакать; хотелось улыбаться; хотелось стоять близко-близко к нему и держать его за руку, переплетая свои пальцы – с его…
Все послушно безмолвствовали, внимая этим строкам. Даже море, казалось, притихло, волны больше не шумели, а будто бы тоже осторожно прислушивались.
Договаривая эти слова, Белецкий вдруг поднял глаза и встретился взглядом с Викой. Её словно током ударило, и она едва сдержалась, чтобы не отшатнуться, как от электрического разряда.
А он всё читал и читал это стихотворение, и голос его был полон боли и тоски о чём-то несбывшемся.
Закончив читать, он вдруг моментально преобразился в прежнего Белецкого – смешливого, ироничного, даже язвительного.
– Пятиминутка поэзии окончена! – объявил он громко и весело. – Всем расслабиться и отбросить ненужный пафос.
– А что это за стихотворение, кто автор? – спросила Вика несмело, всё ещё проговаривая в памяти строчки, так запавшие ей в душу. Если бы Александр сказал ей, что сам его сочинил, – она, наверное, умерла бы на этом самом месте. Хотя нет, не умерла – упала бы ему в объятия прямо здесь, при всех, и ей было бы всё равно, что подумают другие.
Однако Белецкий ответил:
– Это стихи Юрия Левитанского.
Компания между тем очнулась от лёгкой поэтической дрёмы, и все вновь загалдели, засуетились, принялись наполнять стаканчики шампанским и включили музыку.
Последним пунктом их обзорной экскурсии стал знаменитый лагерь «Артек», раскинувшийся на склонах Медведь-горы.
– Я там был в детстве, – весело сообщил Белецкий. – Впечатления остались самые отвратительные…
– Почему? – дружно удивились коллеги. – Знаменитый лагерь, известный на весь мир…
– Да туда же во времена СССР в основном только пионеров отправляли. Причём самых лучших. А мой отчим по большому блату и под страшным секретом достал путёвку, хотя мне ещё и семи лет не исполнилось. Я, в общем-то, был довольно рослым и сильным, однако психологически оказался совершенно не готов к лагерной жизни. Страдал всю смену, плакал, хотел домой… Отчим же потом меня стыдил – мол, не мужик, а тряпка и нюня.
– Похоже, ваш отчим был буквально повёрнут на идее сделать из вас «настоящего мужика», – заметила Вика, вспомнив историю с выбрасыванием из лодки.
– Это точно, – отозвался Белецкий и внимательно посмотрел на неё. – Это точно…
Капитан развернул яхту назад, в сторону Ялты. Увлекательная прогулка подходила к концу. У Вики продолжало разрываться сердце от предстоящей разлуки с Александром, и она изо всех сил сдерживалась, чтобы не разреветься – отчаянно, по-детски, навзрыд… А Белецкий, как назло, стоял на палубе в обнимку с Марией, что-то ласково шептал ей на ушко и многозначительно улыбался.
Когда подплывали к Ялте, уже совсем стемнело. Набережная встретила их, словно другой мир – миллионами огней и грохотом музыки из многочисленных кафе.
Вика ступила на берег и украдкой оглянулась, высматривая, где Александр. А он, как выяснилось, шёл прямо за ней и, когда она остановилась, тоже встал рядом.
– «Потом, когда они вышли, на набережной не было ни души, – проговорил он задумчиво и торжественно, но как бы про себя, – город со своими кипарисами имел совсем мёртвый вид, но море ещё шумело и билось о берег; один баркас качался на волнах, и на нём сонно мерцал фонарик…»
Вика, конечно же, узнала строки из «Дамы с собачкой». И неожиданно для самой себя подхватила:
– «Она не плакала, но была грустна, точно больна, и лицо у неё дрожало. “Я буду о вас думать… вспоминать, – говорила она. – Господь с вами, оставайтесь. Не поминайте лихом. Мы навсегда прощаемся, это так нужно, потому что не следовало бы вовсе встречаться. Ну, Господь с вами”».
