Тут Джордж услышал звук, о существовании которого почти забыл: смех. В зале суда упоминание хлеба и молока было встречено смехом. Джорджу показалось, что это признак здравомыслия. Общее веселье не утихало; он посмотрел на присяжных. Один-два человека улыбались, но большинство сидело с серьезным видом. Джорджа это обнадежило.
Далее мистер Вачелл перешел к пятнам крови на рукаве ответчика.
– Вы утверждаете, что это пятна крови млекопитающего?
– Да.
– И никаких сомнений на сей счет быть не может, доктор Баттер?
– Совершенно никаких.
– Понятно. Скажите, доктор Баттер, лошадь – это млекопитающее?
– Естественно.
– Равно как и свинья, и овца, и собака, и корова?
– Конечно.
– То есть в царстве животных все живые существа, если только это не птицы, не рыбы и не земноводные, относятся к млекопитающим?
– Да.
– Как и я, и вы, и господа присяжные?
– Разумеется.
– Значит, утверждая, что это кровь млекопитающего, вы, доктор Баттер, всего лишь допускаете, что она могла принадлежать любому из вышеупомянутых видов?
– Это так.
– И вы ни на минуту не настаиваете, что продемонстрировали или могли бы продемонстрировать принадлежность этих пятнышек крови, имеющихся на рукаве ответчика, лошади или пони?
– Нет, настаивать на чем-либо попросту невозможно.
– А возможно ли аналитическим путем установить возраст этих пятен крови? Вы могли бы, к примеру, утверждать, что одно из пятен оставлено вчера, другое на прошлой неделе, третье – несколько месяцев назад?
– Ну, если пятно еще влажное…
– На рукаве Джорджа Эдалджи имелось на момент вашего осмотра хотя бы одно влажное пятно?
– Нет.
– Все пятна успели засохнуть?
– Да.
– Значит, согласно вашим собственным показаниям, возраст этих пятен может исчисляться днями, неделями и даже месяцами?
– Именно так.
– А возможно установить, оставлено ли такое пятно кровью живого или мертвого млекопитающего?
– Нет.
– Или куском мяса?
– Тоже нет.
– Значит, доктор Баттер, по результатам исследования вы не можете отличить пятна крови человека, ранившего лошадь, и пятна, попавшие на его одежду несколькими месяцами ранее, когда он, скажем, готовил бифштекс для воскресного обеда, а то и употреблял его в пищу?
– Вынужден согласиться.
– Попрошу вас напомнить суду: сколько пятен крови вы обнаружили на обшлаге домашней куртки мистера Эдалджи?
– Два.
– И если не ошибаюсь, вы сказали, что каждое было размером с трехпенсовую монету?
– Да, верно.
– Доктор Баттер, если лошади нанесена столь жестокая рана, что животное истекло кровью и в силу необходимости было забито, можете ли вы представить, чтобы при этом на одежду нападавшего попало немногим больше крови, чем попало бы на одежду неаккуратного едока?
– Я не хочу строить домыслы…
– А я никоим образом вас не принуждаю, доктор Баттер. Никоим образом не принуждаю.
Воодушевленный этим допросом, мистер Вачелл сделал краткое сообщение от лица защиты, а потом вызвал Джорджа Эрнеста Томпсона Эдалджи.
«Он энергично вышел из-за барьера скамьи подсудимых и с полным самообладанием повернулся лицом к переполненному залу», – прочел Джордж на следующий день в бирмингемской «Дейли пост»; эта фраза обещала и впредь наполнять его гордостью. Невзирая на всю ложь, звучавшую в этом зале, невзирая на инспирированные шепотки, оскорбительные намеки на его происхождение, намеренное передергивание фактов полисменами и прочими свидетелями, он и сейчас, и впоследствии собирался взирать на своих гонителей с полным самообладанием.
Для начала мистер Вачелл попросил, чтобы его подзащитный точно восстановил все свои передвижения вечером семнадцатого числа. Оба они понимали, что никакой необходимости в этом нет, поскольку мистер Льюис уже изложил суду хронометраж событий. Но мистер Вачелл хотел, чтобы присяжные свыклись с голосом Джорджа и прониклись доверием к его показаниям. Прошло всего шесть лет с тех пор, как ответчикам было разрешено свидетельствовать в суде, и появление обвиняемого на свидетельском месте все еще считалось рискованным новшеством.
Поэтому присяжные еще раз выслушали подробности визита к сапожнику, мистеру Хэндсу, и детали вечернего маршрута; правда, следуя совету мистера Вачелла, Джордж умолчал, что дошел до фермы Грина. Затем он описал семейную трапезу, условия для сна, запертую дверь спальни, свой подъем, завтрак и уход на станцию.
– Итак, вы помните свой разговор с мистером Джозефом Маркью на железнодорожной станции?
– Да, конечно. Он обратился ко мне на перроне, где я стоял в ожидании своего обычного поезда, в семь тридцать девять.
– Вы помните, что он сказал?
– Да, он сказал, что у него есть сообщение от инспектора Кэмпбелла. Мне предписывалось пропустить мой поезд и ожидать на станции до тех пор, пока у инспектора не появится возможность со мной переговорить. Особенно отчетливо мне запомнился тон Маркью.
– Как вы могли бы определить тон его голоса?
– Пожалуй, как очень грубый. Приказной, без намека на уважительность. Я спросил, по какому вопросу инспектор желает со мной встретиться, и Маркью ответил, что не знает, а кабы знал, так нипочем не сказал бы.
– Он представился вам как специальный констебль?
– Нет.
