– Однако же доктор Баттер, насчитавший на вашей одежде двадцать девять волосков, которые затем исследовал микроскопом, показал, что по длине, окрасу и структуре они совпадают с теми, которые имелись на лоскуте кожи мертвого пони.
– Он не сказал «совпадают». Он сказал «схожи».
– Разве? – Мистер Дистэрнал на миг смешался и сделал вид, будто сверяется со своими записями. – В самом деле. «Схожи по длине, окрасу и структуре». Как вы можете объяснить такое сходство, мистер Эйдлджи?
– Никак не могу. Я не специалист по волосяному покрову животных. Единственное, что я могу сделать, – это предположить, каким образом волоски могли оказаться на моей одежде.
– «По длине, окрасу и структуре», мистер Эйдлджи. Неужели вы всерьез надеетесь убедить суд, что волоски на вашей куртке принадлежали корове из какого-то загона, притом что длиной, окрасом и структурой они не отличаются от волосков пони, зарезанного менее чем в миле от вашего дома вечером семнадцатого числа?
Джордж не нашелся с ответом.
Мистер Вачелл попросил мистера Льюиса еще раз занять свидетельскую трибуну. Полицейский ветеринар повторил свое заявление о том, что, на его взгляд, пони не мог быть убит ранее половины третьего ночи восемнадцатого числа. Тогда ему задали вопрос: каким инструментом возможно нанести подобную рану? Искривленным орудием с вогнутыми боками. А возможно ли, по мнению мистера Льюиса, нанести такую рану бытовой бритвой? Нет, по мнению мистера Льюиса, такую рану бритвой нанести невозможно.
Далее мистер Вачелл вызвал священнослужителя Шапурджи Эдалджи, который повторил свои показания о домашних условиях для сна, о ключе в дверном замке, о своем люмбаго и о времени пробуждения. Джордж впервые заметил, как сильно постарел отец. Голос его теперь звучал куда менее авторитетно; утверждения лишились прежней непререкаемости. Когда же мистер Дистэрнал поднялся со своего места для перекрестного допроса, Джордж всерьез забеспокоился. Излучая учтивость, обвинитель заверил свидетеля, что будет совсем краток. Однако это заверение оказалось насквозь ложным. Мистер Дистэрнал разбирал алиби Джорджа по крупицам и выкладывал их перед присяжными, словно впервые пытался точно оценить весомость и значимость фактов.
– Вы запираете на ночь дверь спальни?
Отец Джорджа не мог скрыть удивления, когда ему вновь задали этот вопрос. Пауза оказалась неестественно долгой. Затем он ответил:
– Да.
– И отпираете утром?
Еще одна неестественная пауза.
– Да.
– А куда вы убираете ключ?
– Ключ остается в замочной скважине.
– Вы его не прячете?
Викарий посмотрел на мистера Дистэрнала, как на дерзкого школяра.
– С какой стати я должен его прятать?
– Вы никогда его не прячете? И никогда не прятали?
Отец Джорджа стоял с озадаченным видом.
– Не понимаю, чем вызван этот вопрос.
– Я всего лишь пытаюсь установить, всегда ли ключ находится в замочной скважине.
– Но я уже ответил.
– Ключ всегда на виду? Никогда не убирается?
– Я уже ответил.
Когда отец Джорджа давал показания в Кэнноке, вопросы ставились прямолинейно, а свидетельское место чем-то напоминало амвон, откуда викарий будто бы свидетельствовал о самом существовании Господа. Теперь же, под градом вопросов мистера Дистэрнала, викарий – а вместе с ним и весь мир – больше не выглядел столь незыблемым.
– Вы сказали, что ключ проворачивается со скрежетом.
– Да.
– Это является фактом последнего времени?
– Что является фактом последнего времени?
– Скрежет ключа в замке. – Обвинитель будто бы помогал старику подняться по ступенькам. – Так было всегда?
– Да, сколько я помню.
Мистер Дистэрнал улыбнулся викарию. Джорджу сразу не понравилась эта улыбка.
– И… за все это время… сколько вы помните… никому не пришло в голову смазать замок?
– Никому.
– Позвольте спросить, сэр, – вам этот вопрос может показаться несущественным, но тем не менее хотелось бы услышать ваш ответ – почему за все время никто не смазал замок?
– Вероятно, потому, что этому не придавалось значения.
– Но не потому, что в доме нет масла?
Викарий неосмотрительно выказал свое раздражение.
– О наших запасах масла лучше спросить у моей жены.
– Если мне будет позволено, сэр. А этот скрежет, как бы вы могли его описать?
– Что вы имеете в виду? Скрежет как скрежет.
– Громкий скрежет или тихий? Можно ли сравнить его, скажем, с писком мыши или со скрипом амбарной двери?
Шапурджи Эдалджи как будто увяз в пучине благоглупостей.
– Полагаю, его можно описать как громкий писк.
– Тогда, я бы сказал, тем более странно, что замок не смазали. Ну, оставим это. Ежевечерне ключ в замке поворачивается с громким писком. А в других случаях?
– Не понимаю вас.
– Я имею в виду те случаи, когда ваш сын или вы сами, сэр, по ночам выходите из спальни.
– Мы по ночам не выходим.
– Ни один из вас по ночам не выходит. Как я понимаю, такой… порядок существует в вашем доме шестнадцать или семнадцать лет. И вы утверждаете, что за все эти годы ни один из вас ни разу не вышел из спальни ночью?
– Ни разу.
– Вы твердо уверены?
Опять повисла долгая пауза, как будто викарий перебирал в уме все эти годы, ночь за ночью.
– Абсолютно уверен.
