Месса тянулась бесконечно долго. Бессонница тяжелым грузом отпечаталась у меня на лице – хрупком и болезненном, будто синяк. Когда падре Висенте наконец отпустил нас с миром, я подошла к боковому нефу, где находилась часовня Девы Марии Гваделупской. Деревянное лицо Хуана Диего только недавно выкрасили, и его глаза с темными зрачками взирали вверх в упоении. В руках он держал накидку, осененную изображением Девы, к его ногам падали резные красные розы.
Я преклонила колени на скамье и достала из сумки четки – Родольфо подарил их мне в день свадьбы. Я пробежала пальцами по распятию и первым пяти бусинам, расслабив при этом плечи, и подняла лицо к Деве Марии, как будто настраивалась читать полный розарий[21].
Позади зашуршали юбки Паломы. Она комкала в руках носовой платок и поглядывала на дверь, откуда в церковь проливался свет белого дня. Мне было хорошо знакомо это нетерпение. Сколько раз я с таким же тоскливым выражением лица смотрела на открытую дверь церкви и наблюдала, как свободно передвигаются за ней людские силуэты?
– Ступай, если хочешь. На рынок или к подругам. Я еще побуду тут, – сказала я и, помедлив, добавила: – Сегодня день рождения моего отца.
Папин день рождения был в апреле, но об этом никто не знал. Даже Родольфо.
Палома резко вскинула голову, ее рот сочувствующе округлился.
– Прошу прощения, донья Беатрис, я и не знала, что это сегодня…
Так, значит, слугам была известна моя печальная история.
Я одарила Палому слабой улыбкой и отпустила ее, после чего принялась читать первую молитву Аве Мария, отсчитывая пальцами деревянные бусины. Эхо быстрых, птичьих шагов Паломы все удалялось от меня.
Раздался скрип тяжелых деревянных дверей; усталые и довольные собой, они с грохотом закрылись. Я подняла голову и заморгала, пытаясь приспособить зрение к сумраку.
От дверей отступила стройная фигура падре Андреса. Одним едва заметным кивком он указал на деревянную исповедальню, которая находилась прямо напротив часовни Девы Марии.
Ну, конечно.
Поднимаясь, я медленно перекрестилась. Лишь шорох юбок и стук шагов падре Андреса заполняли тихую полость церкви. Когда я подошла к исповедальне, он уже скрылся внутри.
Дерево пахло свежим лаком; в исповедальне было тесно и тепло, но меня это не смутило. Я словно ступила в торжественную тишь чужих мыслей. Я опустилась на колени – юбки улеглись следом – и приблизилась к решетке, разделяющей стороны исповедальни.
– Простите меня, падре, ибо я согрешила, – пробормотала я, по привычке опустив подбородок.
– С этим домом что-то творится.
Я вскинула голову. После того как падре Андрес побывал в моем доме, я узнала, что голос у него низкий, с легкой хрипотцой, как будто только после сна. Сейчас же в его голосе гудело волнение. Я крепче сжала сцепленные руки, будто в яростной молитве.
– Слава богу, – прошептала я. Слова прозвучали задушенно, горячие слезы подступили к глазам и застыли там, обжигая их. – Вы
– Я почувствовал это сразу же, как прошел через ворота, – сказал падре Андрес. – Раньше такого не было. Моя тетя – кухарка доньи Хуаны, и раньше я…
В дверь исповедальни резко постучали.
Я дернулась.
– Carajo[22], – выругался падре Андрес.
В изумлении я поднесла руку ко рту. Священник? Сквернословит?
– За ризницей есть кладовая, – прошептал он. – Поговорим там. Я…
Исповедальню залил свет.
– Падре Андрес!
Он повернул голову к двери, и прядь прямых черных волос упала ему на глаза. Внешность падре привлекла мое внимание еще в нашу первую встречу – да и как могла она не привлечь, если солнечный свет разливался по нему, словно по святому с картины? Сейчас же, скрытая за решеткой исповедальни, я могла наблюдать за ним незамеченной. Тень вырезала его точеные скулы и строгую линию орлиного носа. Чувствительные глаза орехового цвета пытались привыкнуть к свету. Падре Андрес нахмурился, глядя на кого-то, кого мне не было видно.
– Падре Висенте, прихожанка желает исповедоваться, – искренне и невинно заявил он.
– Тогда почему же вы здесь? – Тон падре Висенте был потрясенным, обвиняющим.
Очевидно, принятие исповедей не входило в обязанности падре Андреса. А значит, он не являлся полноправным приходским священником. Может, был слишком молод, а может, этого не позволяла смешанная кровь, ведь в приходе всем заправляли священники-креолы вроде Висенте и Гильермо.
Падре Андрес моргнул и уже открыл рот, чтобы ответить, но вместо этого схватил что-то в исповедальне и быстрым движением вытянул на свет книгу.
– Все дело в молитвеннике. Падре Гильермо одолжил его и, наверное, по случайности оставил тут.
