Ахмед покорно взял нож и машинально глянул на пленников. У изголовья одного из них с таким же ножом в руке стоял Джон-Джон.
Нечеловеческие, раздирающие душу крики разрезали гнетущую тишину и раскатились многоликим горным эхом. Ахмед посмотрел на собравшихся. Лица у всех были напряженными, глаза, особенно у молодежи и женщин, горели неестественным, дьявольским огнем.
Он переступил одной ногой через орущего, извивающегося человека и опустился на корточки. Кто-то уже сидел на ногах его жертвы. Солдат с веснушчатым, курносым лицом отчаянно мотал стриженной под ноль головой.
Руки дрожали и слушались с трудом, Ахмед долго не мог захватить скользкий от слюны подбородок. Тогда сидевший сзади бандит сильно ударил солдата меж лопаток. Тот ойкнул и затих.
Ахмед левой рукой рванул на себя голову пленника и что было силы полоснул кривым ножом по горлу. Затрещала разрываемая железом кожа, хрустнула рассеченная трахея, из перерезанной аорты пульсирующим фонтаном брызнула кровь. Человек захрипел, тело задергалось в предсмертных судорогах. Нож, пройдя свой страшный путь, кровавым полумесяцем выпрыгнул из рук.
Ахмед встал. Мир плыл в черном тумане. Загремели барабаны, мужчины, положив друг другу руки на плечи, запрыгали в древнем ритуальном танце.
«Аллах акбар!» — стократно вторило горное эхо.
— Ты родился заново, сынок! — принимая из рук Ахмеда нож, воскликнул седой человек. — У Аллаха родился великий воин!
— Аллах акбар! — взревела беснующаяся толпа.
…Днем раньше в небольшое костромское село Маслово, к дому Петра Ивановича и Марии Тихоновны Гузовых подъехал незнакомый уазик, и вежливый майор вручил казенное письмо, сообщавшее, что их сын Альберт, выполняя задание командования, пропал без вести у селения Чири-Юрт.
На следующий день под вечер собралась родня. Сели за стол. Вспоминали, плакали. Об Алике говорили только хорошее, как на поминках.
Бойтесь чужих тайн, ибо многие знания рождают многие печали. Алексей всегда исповедовал эту древнюю истину, но в жизни все получалось наоборот. И вот к сорока пяти, изрядно помотавшись по белу свету, послужив и правым и левым, он устал, плюнул на все и приехал сюда лечить соснами и озерным ветром свою истосковавшуюся по тишине беспутную душу.
День, отплясав солнечными бликами в мелкой волне, укатил в сторону Польши, сумерки, сгустив небесную синь до цвета вскипающей сирени, не без оснований пророчили тихую теплую ночь с живым блеском тысяч восхищенно мерцающих звездных глаз.
Он сидел на выбеленном солнцем и озерными чайками дощатом помосте, далеко уходившем по мелководью от поросшего корабельными соснами песчаного берега. В недалеких камышах о чем-то еле слышно шептались ветер и вода. Уставшие от вездесущего солнца, весь день гонявшего их друг от друга, они наконец забились в прибрежные камыши, слились воедино и все не могли надышаться, нашептаться, нанежиться.
Алексей, прислушиваясь к этому трепетному шепоту, вдруг поймал себя на мысли, что по-мальчишески завидует дорвавшимся друг до друга стихиям.
«Дошел ты, братец, — начал он свой долгий, изнуряющий монолог, который умеют вести только люди, привыкшие больше говорить сами с собой, чем делиться сокровенным с окружающими, — еще немножко — и до ритуального секса с нимфой озера дойдешь. Нет, пора бросать отшельничество, бросать свою порядком надоевшую сторожку и возвращаться в дом отдыха. А там что хорошего? Шум, беготня, музыка. Очередная одноночка с юной шкодницей, не отягощенной моральными предрассудками. Поразительно, иной раз диву даешься, с каким остервенением нынешние девицы претворяют в жизнь большевистские принципы свободной любви. Теория товарища Коллонтай о „стакане выпитой воды“ на излете века нашла-таки горячих последовательниц. Интересно, кто вбивает в их прелестные юные головки мысль о том, что танцы или посиделки в кабачке обязательно должны заканчиваться постелью? Старик, перестань мучить себя глупыми вопросами, ты что — деваха? В следующий раз, при случае, возьми и спроси…»
На берегу послышался детский плач.
«Бред какой-то: то нимфы, то торопящиеся возмужать юницы, и вот тебе, логический итог — слуховые глюки. Откуда здесь детям взяться? Сюда же можно только по озеру или через болото». Ребенок перестал плакать и теперь что-то обиженно говорил, но слова, обесцвеченные расстоянием и искаженные водой, разобрать было трудно.
«Вставай, приятель, — отдал себе приказ Алексей, — кончилось твое затворничество и, кстати, без особых волевых усилий. Иди, там дети плачут, а с маленькими детьми, как правило, молодые мамы, не одни же они по ночам в лесах шастают. Кобель ты, кобель!»
Он пружинисто встал и быстро зашагал к берегу. В камышах притихли, только доски настила заскрипели отрывисто и жалобно, так тревожно кричат озерные чайки.
Алексей, чтобы никого не напугать, шел нарочито громко, насвистывая какую-то песенку. У кромки песчаного обрыва, в который упирался помост, стояли две прижавшиеся друг к другу фигуры.
