Прочь, мирные парки, где, преданы негам,Меж роз отдыхают поклонники моды!Мне дайте утесы, покрытые снегом,Священны они для любви и свободы!Люблю Каледонии хмурые скалы,Где молний бушует стихийный пожар,Где, пенясь, ревет водопад одичалый:Суровый и мрачный люблю Лох-На-Гар!Ах, в детские годы там часто блуждал яВ шотландском плаще и шотландском берете.Героев, погибших давно, вспоминал яМеж сосен седых, в вечереющем свете.Пока не затеплятся звезды ночные,Пока не закатится солнечный шар,Блуждал, вспоминая легенды былые,Рассказы о детях твоих, Лох-На-Гар!«О тени умерших! Не ваши ль призывыСквозь бурю звучали мне хором незримым?»Я верю, что души геройские живыИ с ветром летают над краем родимым!Царит здесь Зима в ледяной колеснице,Морозный туман расстилая, как пар,И образы предков восходят к царице -Почить в грозовых облаках Лох-На-Гар.«Несчастные воины! Разве видений,Пророчащих гибель вам, вы не видали?»Да! Вам суждено было пасть в Кулодене,И смерть вашу лавры побед не венчали!Но все же вы счастливы! Пали вы с кланом.Могильный ваш сон охраняет Бреймар,Волынки вас славят по весям и станам!И вторишь их пению ты, Лох-На-Гар!Давно я покинул тебя, и не скороВернусь на тропы величавого склона,Лишен ты цветов, не пленяешь ты взора,И все ж мне милей, чем поля Альбиона!Их мирные прелести сердцу несносны:В зияющих пропастях больше есть чар!Люблю я утесы, потоки и сосны,Угрюмый и грозный люблю Лох-На-Гар!note 32

Одна из способностей, присущих гению, это дар превращать самое легкомысленное в святое, а самое ничтожное — в священное.

Перо, одежда, оружие, некогда служившие покойному поэту; пейзаж, озеро, гора, которые он созерцал своим теперь уже угасшим взором, мгновенно становятся для тех, кто его пережил и кто вряд ли думал о нем раньше, столь же предметами поклонения, сколь источниками мечтаний!

Поэт понимает это безотчетно, когда он рассказывает, сам не зная почему и чаще всего без чьей бы то ни было просьбы, о первых днях своего детства; когда он сыплет, если можно так выразиться, на людей, посмеивающихся над его гордыней, листву с густого дерева своих воспоминаний; но, как только он умирает, самые равнодушные, словно неожиданно проснувшись, будут собирать рассеянные листья и разлетевшиеся ветки.

В действительности так и бывает, пока человек движется, пока его глаза отражают небо, пока его губы произносят слова, продиктованные его разумом; затерянный в толпе, он представляет собой не больше, чем частичку этой толпы, и его голос ничем не выделяется в хоре голосов, который беспрестанно возносит к Богу смесь молитвы и проклятий, низменного недовольства и высокой самоотверженности; но если голос человека угасает, если глаза его закрываются, если неожиданно жизнь и движение останавливаются в нем, лишь тогда замечают, что в общем хоре недостает изумительного звука, что исчез яркий свет, что образовалась огромная пустота.

Только когда гениальные люди ложатся в могилу, живые подходят к ним с иной меркой, и только трупное окоченение придает им тот огромный рост, с каким они предстают глазам потомства.

Так что вернемся к забавным подробностям первых лет жизни поэта, собранным нами как цветы, выросшие у дороги, по которой он прошел.

Во время пребывания в Хайленде у юного Байрона появилась не скажу привычка, но тяга к экскурсиям.

По возвращении в Абердин ему частенько удавалось ускользнуть из родного дома, чтобы совершать прогулки, которые иногда затягивались надолго, и это безусловно внушало тревогу его матери и его доброй гувернантке Мак-Грей.

Перейти на страницу:

Все книги серии Дюма А. Собрание сочинений

Похожие книги