Тэхён резко придвигается и кладёт ладонь ему на колено, придирчиво ведёт выше и снова наслаждается тем, как дыхание неслышно делится на двоих. Славное чувство, как будто пьёшь парное молоко и вспоминаешь, что есть какая-то доля искренности, жива, не сдохла. Перехватывая его руку, Чимин не отводит взгляда от губ, парализованный, попавший под гипноз, он робко тянет воздух, которого нет, а Тэхён, двумя пальцами ослабив узел его галстука, лезет под воротник и аккуратно проверяет след укуса. Всё ещё там, выглядит получше.
— Действуем. Но сначала я хочу хорошенько поебаться, — Тэхён отстраняется и переключается на другой канал. — Карлос, едем в «Полумесяц».
Сведя ноги, Чимин отвёл глаза и медленно оправил воротник. Господин той купели, в которой омывается Тэхён, должен быть счастлив, однако, ничего похожего на его лице не отражается. Его затошнило от освежителя в салоне, разящего цитрусами, горечью только что содранной цедры.
ooo
-flashback-
Тогда расплющенное безжалостное солнце, деревья, купол неба - всё казалось исполинским, а горы - величественными надгробиями. Зной сушил землю, после полудня иногда хотелось задавиться и скрипеть, оставшись звуком верёвки, трущейся о деревянную балку.
Работы всегда водилось много и ещё больше, не засидеться и не спрятаться: наперечёт иностранцы, нелегалы, дети и подростки, с утра и вечером - перекличка, едва рассвет - уже выезд на поля, за ограду не сунуться. Тэхён не раз видал, как беглых тащили назад и били прутьями, а то и высекали плетью прилюдно, чтоб другим становилось неповадно. Старшие не торопились помогать младшим, многим мешал языковой барьер.
Едва успеваешь продрать глаза от бьющей о дно кастрюли скалки и рвущегося следом крика, как вокруг уже мельтешат и шуршат, заправляя постели, влезают в рваные одежды и подтягиваются к умывальникам, ползут в столовые за скромным завтраком. Дальше земельные мытарства, одну группу везут на виноградники, другую к цитрусовым посадкам. В первую половину года одни работы, во вторую - другие, от обработки почвы до ухода за садами, от посевных до сбора урожая. Хорошо, если попадаешь туда, где побольше сильных мужчин, какая-никакая подмога. Куда чаще бывает так, что трудишься, как проклятый, не разгибаясь, царапаясь, или же таскаешь ящики, надрывая пупок. Иногда перепадало и вкусненького, но чтобы не получить по хребту, смотреть нужно в оба: настороже всегда прохаживался важный «пастух», хлеставший по спинам при каждом удобном случае. Не дай бог, косо на него взглянешь или попробуешь заболтаться с напарником - быть беде. Кормили, конечно, отвратно, объедками, чёрствыми лепёшками, сырыми овощами и теми фруктами, что не годились для производства. Мясо только по праздникам, и урвать хоть кусочек - счастье до слёз.
Тэхён никогда не рисковал, но и покладистостью не отличался, учился юлить, глаз у него намётанный, чутьё закалённое. Иной раз он засматривался бегущими по босым ногам насекомыми или оборачивался назад, смело выпрямляясь и с вызовом поглядывая на пастуха, щёлкающего розгой. А вдалеке иной раз виднелись их захудалые бараки, в одном взрослые, в другом - дети. Ночами там душно и холодно одновременно, но прежде, чем поймёшь - уже сто потов сойдёт и замёрзнет. Одеял нет, а джутовыми мешками укрывались некие избранные старшие, у каких правды не добьёшься, а шишек и тумаков - запросто. Самые маленькие часто болели, некоторые, каких Тэхён привык примечать на поле, не появляются каких-то два-три дня, и уже понятно, куда их вывезли. В километре отсюда, за складами - разбито кладбище, туда Тэхён иногда бегает, чтобы посчитать, сколько их ушло. На некоторых могилах он оставлял цветы или венки, просил Деву Марию присмотреть за тамошними душами.
Ночами он засыпал муторно, вспоминал лицо матери, мечтал увидеть его снова. Когда ему исполнилось три-четыре года, мама целовала его в лоб и водила на площадку к другим детям, как будто близнецам. Жили они в какой-то крохотной квартирке на крыше, жили бедно - недоедали, мама подолгу задерживалась на работе, а Тэхёна приглядывала одним глазом полуслепая бабка-соседка. Однажды к ним нагрянули какие-то люди, схватили в охапку и повезли. Перелёт был долгий-долгий, Тэхён только и помнил горячую материнскую грудь и крепкий обхват рук, её горьковатый запах. Потом они очутились в средиземноморской сказке, мама преобразилась, надела роскошное платье, пару месяцев баловала сына экзотичной едой и долгими прогулками (всегда в компании каких-то мужчин). Позже она отдала его на воспитание в странный дом на окраине и исчезла, словно бы растворившись.
