До меня дошло. Все это время они жили на пороховой бочке, принимая ядовитые испарения за чистый кислород. Как если бы сломался каталитический нейтрализатор в машине, а ушлые дельцы начали бы продавать выхлопные газы как элитное топливо, уверяя всех, что отравление угарным газом — это просто легкое головокружение от успеха.
Мы нашли источник болезни. И он был не всесильным злом, которое нужно победить. Он был раненым, агонизирующим гигантом, чья боль отравляла все вокруг. И как, черт побери, чинить сломанного бога?
Я спал.
Спал так, как не доводилось, наверное, с самого детства — без сновидений, без тревог, провалившись в густую, тёмную и абсолютно пустую тишину. Тело, измотанное дорогой до Дальнегорска и нервным напряжением последних дней, наконец-то взяло своё, объявив забастовку. Рядом, под боком, ровно и глубоко дышала Шелли. Её тепло, её запах свежего хлеба и луговых цветов, само её присутствие были моим единственным якорем в этой чужой ночи, в этом чужом доме на чужом острове. Единственное, что казалось настоящим и нерушимым. Но даже сквозь эту спасительную толщу сна моё подсознание, натасканное месяцами постоянной угрозы, как цепной пёс на коротком поводке, не смыкало глаз.
И оно заорало.
Я не услышал звук — я его *почувствовал*. Короткий, сухой звон, больше похожий на внутренний щелчок в груди или треск лопнувшей струны, чем на реальный шум. Резкий, неестественный диссонанс в ночной симфонии тишины, состоявшей из скрипа половиц и завывания ветра снаружи. Я рывком сел на кровати, и сердце, ещё секунду назад бившееся ровно и сонно, уже колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица. Горячая волна адреналина ударила в кровь, мгновенно смывая остатки дрёмы и оставляя после себя звенящую пустоту и ясность. Рука сама, без команды, по привычке, выработанной до автоматизма, метнулась к холодной рукояти меча, лежавшего у кровати. Пальцы сжались на привычной, шершавой коже. Готов.
Шелли проснулась мгновенно, без сонных стонов и вопросов. Просто открыла глаза, в которых в полумраке блеснули два тревожных уголька. Она всегда так просыпалась — сразу в боевой готовности.
— Что?.. — её шёпот был едва слышен, как шелест листвы.
— Тихо, — так же шёпотом ответил я, всем телом превратившись в слух.
Там, в коридоре, что-то происходило. Не было криков или шума борьбы в привычном понимании. Только этот едва различимый, прерывистый лязг металла о металл, короткие, резкие звуки глухих ударов и чьё-то сдавленное, булькающее хрипение. Звуки, которые я научился распознавать безошибочно. Звуки смерти. И я знал, *кто* там. Рита. Моя дикая кошка, моя воительница, взявшая на себя первую, самую опасную вахту у покоев Краскона.
Я вскочил на ноги, на ходу натягивая штаны. Каждая секунда казалась вязкой и тягучей, как смола. Холодный, липкий страх за Риту ледяной змеёй скользнул по позвоночнику. Я знал, насколько она хороша. Лучшая из всех, кого я видел в деле. Смертоносная, как стихия. Но я также знал, что даже лучшие могут допустить ошибку. Или просто нарваться на превосходящего числом противника.
Когда я распахнул дверь, бой уже, по сути, закончился.
Картина, открывшаяся мне, была написана в тусклых, мертвенных тонах лунного света, пробивавшегося из дальнего стрельчатого окна. Два тела в чёрной одежде и масках лежали на полу в неестественных, сломанных позах, утопая в быстро темнеющих лужах. Третий, прижатый спиной к холодной каменной стене, смотрел на Риту дикими, загнанными глазами. Кровь из его предплечья, рассечённого до кости, медленно капала на плиты, и этот звук — кап… кап… — был единственным, что нарушало звенящую тишину. Рита стояла напротив него. Невероятно спокойная, идеально сбалансированная, с двумя клинками в руках, она походила на богиню мщения, сошедшую с древней фрески. Ни капли лишнего движения, вся её фигура — воплощение смертельной угрозы.
В этот момент из своей комнаты бесшумно выскользнул Сет, уже сжимавший в руке свой кривой, как соколиный клюв, кинжал. В его глазах не было ни капли сна. Следом, тяжело ступая, появился и Кларк, его чешуйчатая кожа в полумраке казалась тёмным, матовым металлом. Нас стало больше. Весы окончательно качнулись в нашу сторону.
Наёмник, очевидно, понял, что пути к отступлению отрезаны, а подмога не придёт. В его глазах мелькнуло отчаяние смертника. С диким, каким-то звериным воплем он оттолкнулся от стены и бросился не на Риту, не на нас, а в сторону окна, через которое они, судя по всему, и проникли внутрь. Последний, безнадёжный рывок к призрачной свободе. Глупо.
Он не пробежал и двух метров.
Рита не стала его преследовать. Она сделала один плавный, почти ленивый шаг в сторону, и её нога, описав короткую, жестокую дугу, врезалась ему точно в коленную чашечку.
Хруст был отвратительно громким, влажным. Он эхом пронёсся по коридору и застрял у меня в ушах.
