«Мой дед рассказывал», — глухо ответил шахтёр, не оборачиваясь. Его голос гулко отражался от сводов. — «Говорил, что здесь, за этой стеной, они строили что-то большое. Что-то, чего сами потом испугались. Запечатали и постарались забыть».
Несколько его парней, молча отделившись от группы, приволокли мешок со взрывчаткой. Недолгая, отработанная до автоматизма возня, короткая команда, и оглушительный грохот сотряс подземелье, заставив пыль веков подняться с насиженных мест. Когда едкий дым немного улёгся, перед нами открылся рваный пролом, ведущий в колоссальную, неправдоподобную пещеру.
Это был не просто цех. Это был кафедральный собор мёртвой индустрии. Огромное, гулкое пространство, способное вместить целый городской квартал. И в центре, на гигантских, покрытых ржавчиной стапелях, застыл скелет какого-то недостроенного титанического судна.
«Дом, милый дом», — с благоговейным ужасом пробормотал Сет, глядя на древние, застывшие механизмы, похожие на кости вымерших чудовищ.
Мы завели внутрь всех, кого смогли собрать по пути. Несколько сотен измученных, перепуганных беженцев. Женщины, старики, дети с потухшими от страха глазами. Всё, что осталось от народа Дальнегорска.
«Заваливайте!» — приказал Таллос, когда последний ребёнок, спотыкаясь, вбежал внутрь.
Я бросил прощальный взгляд на горящий, агонизирующий город, который мы покидали. Ещё один взрыв, и тонны камня с грохотом обрушились, наглухо запечатывая проход, отрезая нас от прошлого.
Кларк вздрогнул, глядя на каменный завал, ставший нашей единственной дверью и одновременно надгробием. «Мы в ловушке…»
Я положил руку ему на плечо. Металл его доспеха был холодным. «Нет. Мы в безопасности. Теперь у нас есть только одна дорога — вверх».
Работа закипела с лихорадочной, отчаянной энергией людей, у которых не осталось ничего, кроме надежды. Ангар превратился в гигантский муравейник. Стук молотов, визг пил, скрип лебёдок и хриплые крики слились в единую симфонию выживания.
Сет, с лицом, перепачканным сажей и маслом, ползал по каменному полу, рисуя мелом чертежи. Рядом с ним, скрестив на груди могучие руки, стоял Таллос, похожий на скалу.
«Эта балка не выдержит, — прорычал шахтёр, тыча грязным пальцем в схему. — Шкура вирма тяжёлая. Нужна ещё одна опора. Вот здесь».
«Если мы поставим опору здесь, — Сет даже не поднял головы, его голос был голосом измученного гения, которого выдернули из уютной лаборатории и бросили в преисподнюю, — мы нарушим баланс. Корабль при взлёте завалится на левый борт. Законы физики, Таллос, они работают даже для шкур доисторических тварей».
«Мой молот — вот мой закон физики, — огрызнулся Таллос. — Укрепим здесь, и всё будет держаться».
«Или всё развалится к чертям в самый ответственный момент, — вздохнул Сет. — Ладно. Давай подумаем. Если мы сместим основной узел крепления на тридцать сантиметров…»
Я оставил их спорить. Этот спор был полезен — он рождал истину, высекая её из камня упрямства и гениальности. Мои проблемы были приземлённее. Два мужика, бывший гвардеец и шахтёр, не поделили моток верёвки и уже были готовы вцепиться друг другу в глотки.
Я встал между ними. Тишина, которая меня окружала, была громче их криков. «Проблемы?»
«Он забрал мою верёвку, командир!» — выпалил гвардеец.
«Она лежала без дела!» — рявкнул шахтёр.
Я молча забрал у шахтёра моток, отмерил примерно половину, одним движением разрезал своим ножом и отдал каждому по куску.
«Теперь у каждого из вас есть верёвка. И пять секунд, чтобы вернуться к работе, пока я не нашёл для этих верёвок другое применение. Например, не повесил вас обоих на той самой балке, о которой спорят Сет и Таллос. Вопросы?»
Они молча разошлись. *Детский сад, штаны на лямках. Но пока это работает.*
Рита и Шелли превратили дальний угол ангара в подобие госпиталя и полевой кухни. Они действовали как единый, слаженный механизм, поддерживая не только тела, но и дух в этом котле отчаяния. Рита — собранная, быстрая, с твёрдой рукой перевязывала раны. Шелли — с мягкой улыбкой и тихим словом раздавала скудную еду, и её присутствие, казалось, само по себе было лекарством.
Однажды вечером, когда грохот в ангаре немного стих, ко мне подошла Иди. После того как «шум» в её голове утих, она стала невероятно спокойной и ясной. Она молча смотрела, как рабочие крепят последний, самый большой кусок иссиня-чёрной шкуры на носу нашего ковчега.
«У него должно быть имя, — тихо сказала она. — Корабли не могут жить без имени. Это приносит неудачу».
Я устало потёр переносицу, чувствуя, как под кожей гудит напряжение последних дней. «Назови его „Корыто последней надежды“. По-моему, очень точно отражает суть».
Она мягко улыбнулась, и эта улыбка, чистая и светлая, была чем-то инородным в этом мире сажи, ржавчины и пота. «Нет. Мы слишком долго были во тьме. Слишком долго слушали шум умирающего мира. Теперь мы уходим. Летим навстречу первому чистому небу. Навстречу рассвету».
Её взгляд стал серьёзным, пронзительным. «Пусть он будет „Рассветный Странник“».
