«Рассветный Странник», наш уродливый летучий ковчег, пробил рыхлую, серую пелену облаков с натужным стоном и вырвался наверх, в безмолвную, холодную пустоту. Внизу, под нами, остался умирающий город-могила, и на борту воцарилась тишина. Не та благодатная тишина, что наступает после тяжелой работы. Нет. Это было тяжелое, спертое молчание людей, которые только что вырвались из горящего дома, но поняли, что дым пожара навсегда въелся в их легкие. Ни радостных криков, ни вздохов облегчения. Только вакуум, заполненный невысказанным горем и усталостью.
Я стоял у импровизированного борта, сшитого из шкуры какой-то доисторической твари, и цеплялся за него, чтобы унять дрожь. Холодный металл поручня впивался в ладонь. Я смотрел, как Дальнегорск превращается в крошечный, дымящийся уголек на бархате облаков. Победа? Какая к черту победа. Мы сбежали, бросив всё. Это было не отступление, а паническое бегство.
— Он утих, — прошептала Иди, подойдя ко мне так тихо, что я не услышал её шагов. Она куталась в грубый плед, но её била мелкая дрожь, которую не могло согреть никакое одеяло. Дрожь шла изнутри. — Шум утих. Но… теперь я слышу другое.
Её взгляд был устремлен не вниз, а вверх, в бездонную синеву. Я проследил за ним. И увидел.
Мой земной мозг тут же подкинул сравнение — треснувшее лобовое стекло. Гигантский монитор, по которому пошли битые пиксели. Всё небо, весь этот странный, невозможный мир, было покрыто сетью тонких, едва заметных багровых трещин. Они расползались, как ядовитая плесень по сырой стене, и в самом их центре, там, где разломы были шире, виднелось нечто темное. Не просто чернота космоса, которую я ожидал бы увидеть. Это была вязкая, живая, пульсирующая Тьма. Казалось, она сочится внутрь, как яд в свежую рану, отравляя само мироздание.
— Черт побери… — выдохнул я, и пар от дыхания мгновенно растворился.
Осознание ударило под дых, вышибая остатки воздуха. Мы не просто сбежали из горящего дома. Мы выбежали на улицу и обнаружили, что весь город охвачен чумой. Наша локальная катастрофа, наша маленькая, вымученная победа, наш героический исход — всё это было лишь гнойным прыщом на теле больного, умирающего бога. Бессмысленная суета перед лицом глобального коллапса.
— Дестабилизация пространственного континуума, — пробормотал Сет, подходя с другой стороны. Его голос был лишен обычной иронии. Лицо, обычно насмешливое, было серьезным и сосредоточенным, как у ученого, наблюдающего за неизбежным концом света в своей лаборатории. — Разрыв Материнской Жилы в Дальнегорске был не просто взрывом. Это был удар по главной опоре мироздания. Мы выбили несущую стену, и теперь вся конструкция посыпалась.
Я смотрел на эти кровоточащие раны в небе. Каждая из них, как я теперь понимал, вела к какому-то из летающих островов. Это была не просто карта. Это была схема распространения инфекции. И сейчас вирус вырвался из пробирки и пошел гулять по всему организму.
— Куда теперь, Макс? — Рита встала рядом, её рука нашла мою. Её ладонь была теплой и твердой, единственный островок реальности в этом нарастающем кошмаре. Её прикосновение было не вопросом, а утверждением: «Я с тобой, куда бы ты ни решил».
Я посмотрел на восток. Туда, где, по словам Сета, находилась Усадьба Вороновых. Поместье Байрона Рамзи. В самое сердце аристократии, которую я презирал всей душой. В центр паутины интриг и высокомерия. Но сейчас это было единственное место, где мог быть хоть какой-то ответ. Лететь прочь, прятаться? Бессмысленно. Прятаться было негде. Тьма накрывала всех.
— Туда, — я кивнул в сторону самой большой и яркой багровой язвы на горизонте. — В самое пекло. Похоже, война пришла не только в Дальнегорск. Она пришла за всеми.
Наше появление было сродни приземлению эскадрильи боевых вертолетов на поле для гольфа во время воскресного чаепития. «Рассветный Странник», наше уродливое, асимметричное, сшитое из кошмаров и ржавчины детище, с тяжелым гулом пробил облака и завис над идеально подстриженными лужайками Усадьбы Вороновых. Внизу, как муравьи в потревоженном муравейнике, забегали крошечные фигурки. Стражники в начищенных до блеска доспехах, садовники, бросившие свои инструменты, — все они с ужасом и изумлением задранными головами смотрели на наш ковчег-франкенштейн, который отбрасывал на их идеальный мир уродливую тень.
— Постарайся не помять газон, Макс, — съязвил Сет у меня за спиной. — Байрон этого не любит.
— Постараюсь парковаться по разметке, — пробормотал я в ответ, чувствуя, как палуба вибрирует под ногами.
Посадка была жесткой. Корабль, лишенный всякой аэродинамики, рухнул на землю с глухим ударом, от которого застонали все его швы, а у меня клацнули зубы. Земля содрогнулась, и я почти физически ощутил, как у главного садовника случился инфаркт, когда наш ржавый монстр вспахал изумрудную траву. Едва мы коснулись земли, как Шелли уже была у трапа, мгновенно превратившись из воительницы обратно в хозяйку и организатора.
